Меня зовут Кожа́ - Бердибек Ыдырысович Сокпакбаев

— Где ты взял грабли? — удивилась бабушка и подозрительно посмотрела на меня. Конечно же, она сразу решила, что ее любимец Кожа выкинул какой-нибудь номер.

— Бабушка, — мне стало очень весело, — вот ты опять думаешь, что я взял грабли без спроса… Не такой уж плохой человек твой Кожа! Этими граблями сгребали сено за Каменной речкой. Все ребята там работали…

— Погоди, ты опять что-то скрыл от меня. Разве ты работал на Каменной речке?..

На Каменной речке я и в самом деле не работал. Я взглянул на подпись под фотографией. Там было напечатано:

«Ученики школы колхоза имени Ленина во время летних каникул оказали значительную помощь своей артели. На снимке — группа учеников, отлично поработавших на сенокосе…»

Что мне было делать? Я прикусил язык и издал какой-то невнятный звук. Бабушка по-своему восприняла мое замешательство.

— Ах, Кожа, Кожа, — грустно вздохнула она, — вот опять ты что-то натворил.

Здравствуйте! Это я-то натворил. При чем тут я? Можно подумать, что я нарочно пригласил городского фотографа к нам в колхоз. Нарочно выждал момент, когда фотографировали лучших косцов, быстро сообразив: ага, если я встану в центре, возьму в руки грабли и обопрусь локтем на крышу кабины, тогда каждый ребенок в республике поймет — это и есть герой сенокоса Кожа Кадыров… При чем же тут я? Увидел парень, что его вместе с друзьями фотографируют, и встал немного поближе… Не мог же я знать, чем это кончится?

Можно подумать, что перед каждой фотографией нужно было бы вылезать из машины и говорить фотографу: простите, уважаемый, дело в том, что ни на каком сенокосе я не был; тот самый Кожа, который, пока ребята работали, пил чужой кумыс, тащил чужие бараньи шкуры, болтался без дела по джайляу и получал тумаки от некоего чабана Жумагула… Видели ли вы, чтобы кто-нибудь где-нибудь так предупреждал фотографа?

Я продолжал вертеть газету в руках, рассматривая снимок. Откуда я знал, зачем фотографируют. Разве я мог поручиться, что этот снимок не для районной газеты и подпись под ним будет не что-нибудь вроде: «Хорошо отдохнули за лето ребята колхоза имени Ленина». Мое загорелое лицо и крепкие мускулы очень подошли бы к такой подписи.

«Нет, братец, хватит хитрить, — говорю я сам себе. — Да за версту видно, что думает этот плосконосый с неестественно выпяченной грудью лоботряс на фотографии. Так стоят только люди, совершившие какое-нибудь великое дело… А выражение лица… И без подписи видно, что это примерный работник, труженик, самоотверженный косарь!.. Ну чего, спрашивается, я полез в первый ряд? Мог бы встать где-нибудь сбоку, сзади. Что за дурацкая привычка: вечно лезть вперед, расталкивая всех!»

Ура! Я нашел выход. Я густо замажу чернилами подпись под снимком. И дело с концом. Можно будет вихрем пронестись по селу, показывая каждому встречному фотографию… Тьфу, что за глупость! Можно подумать, что газета напечатана в единственном экземпляре! Сейчас ее уже получили все ребята, читают и злорадствуют. Вот горе-то! Попробуй-ка теперь пройди по селу! Со свету сживут, насмерть задразнят… А больше всех будет злорадствовать этот негодяй Жантас.

Увы, я не ошибся. Этот снимок принес мне немало страданий. И, конечно, больше всех ликовал Жантас. Он несколько дней носил в кармане этот номер газеты. Как только собиралось где-нибудь самое маленькое общество, от двух человек и больше, Жантас вытягивал из кармана газету, щелкал пальцем по моей физиономии на снимке и начинал своим медоточивым голоском:

— Ох, как здорово получился Кожа! Стоит как герой! Сразу видно, что он сам сделал всю работу, а остальные только чуть-чуть помогали…

Кончилось это тем, что Жантас так затрепал и перепачкал свою газету, что на снимке ничего уже нельзя было разобрать. Да и другим ребятам надоели одни и те же шутки. Тогда Жантас принялся дразнить меня по-новому.

— Слышали! — кричал он. — До Геок-Тепе провели железнодорожную ветку! Наверно, это сделал наш герой труда — Кара Кожа…

Жантас предложил ребятам не называть меня больше Кара Кожа, а величать Кожой-работягой…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Из которой читатель узнает историю одного пинка, данного мною Жантасу.

Сегодня первое сентября. Еще неделю назад с мамой ходили на почту за посылкой. Если бы я пошел один, то разломал бы картонный ящик прямо в комнате почты. Но рядом была мама, и пришлось ждать возвращения домой. В ящике оказалась новая школьная форма: длинные серые брюки и гимнастерка, совсем как у солдат, с блестящими пуговицами. В отдельную бумажку был завернут блестящий ремень с медной пряжкой. Эту посылку нам никто не прислал. То есть мы купили ее сами в магазине «Посылторг».

Поверх вещей лежала открытка, на которой был нарисован толстый прилизанный мальчик с новым портфелем и стояли слова: «Поздравляем с началом нового учебного года, желаем учиться отлично!» Мальчишка мне не понравился: наверно, подлиза, ябеда и плакса. А надпись была именно такая, как нужно. Я пошел в школу в новой форме. В руках дядюшкин подарок: новый желтый портфель. Бабушка не очень была довольна, что портфель желтый, и уверяла, что через два дня он все равно станет черным. Ну и что же, какая разница? Зачем же тогда покупать?

Итак, я держу в руках новый портфель. На шее новый наглаженный красный галстук. Фуражка сдвинута на висок. Я стараюсь шагать ровно и держаться прямо, как солдат, идущий на параде. Интересно посмотреть бы сейчас на себя со стороны. Я пытаюсь определить, как я выгляжу, по тени. Ничего не получается. Тень у меня несуразно длинная, кривобокая. Одна нога тени короче другой.

Впереди шагает девушка в белом платье с папкой в руках. Ну конечно, это Майканова. Я снимаю фуражку и приветствую учительницу:

— Здравствуйте, апай!

Она внимательно оглядывает меня:

— Ну как дела, Кадыров? Кажется, ты неплохо отдохнул?

Я вежливо отвечаю:

— Спасибо, неплохо…

Сейчас, шагая рядом с Майкановой, я и сам вижу, что лето не прошло для меня зря. Я сильно вытянулся — еще немного и я догоню ростом учительницу.

— Где же ты был все лето?

— На джайляу.

— И что же ты там делал?

— Ничего. Отдыхал.

Майканова усмехается. Видно, она хочет сказать: «Слышала. Весь аул только и говорит о том, как ты отдыхал».

Ладно, пусть думает что хочет, и говорит что хочет.

Я вошел в школу. Двери, окна, пол были заново выкрашены. Но на чистом, гладком паркете, примерно от центра коридора до стены, тянулись отпечатки белесых следов. Большая