Меня зовут Кожа́ - Бердибек Ыдырысович Сокпакбаев

слюни потекли, так сладко мечтали мы о привольной разбойничьей жизни. Но, если говорить совершенно честно, и я, и Султан понимали, что все это глупости. Да еще какие! Во-первых, разбойники, если это только настоящие благородные разбойники, грабили баев и мулл, купцов и чиновников белого царя. Ни тех, ни других, ни третьих, ни четвертых давно уж нет на земле. Во-вторых, милиция никому ничего не позволяет грабить: укради чужого ягненка или ведро — и сразу очутишься за решеткой. Иди доказывай тогда, что ты не обыкновенный вор, а разбойник! В-третьих, уйти в разбойники — значило расстаться со школой и остаться неучем. Султан, может быть, и согласился бы на это, но я — никогда!

На следующее утро Султан застал меня в постели.

— Эй, Кара Кожа! Ты все еще лежишь?..

— Ох, как я устал вчера!

— Ну и неженка… Поднимайся скорей! А то увидят ребята, что ты вместо школы со мной идешь…

Я поднялся и стал одеваться. Мне было не по себе.

Зачем я согласился вчера идти с ним на рыбалку с раннего утра? Можно было выбраться и после обеда. Но теперь как-то неудобно отказываться. Ладно, один день можно прогулять, ничего не случится.

Бабушка сразу поняла, что я что-то затеваю.

— Куда это ты собрался? — спросила она настороженно.

— То есть, как это — куда? Конечно, на урок.

Бабушка на минуту вышла из комнаты, и я быстро шепнул Султану:

— Сматывайся поскорее. Иди в овраг за домом Валибая и жди меня. Я сейчас приду.

— Ладно, только приходи поскорее.

Бабушка вернулась в комнату.

— Ну, Кара Кожа, пока, — сказал Султан, чтобы обмануть бабушку. — Теперь, наверно, долго не увидимся. Тебе нужно ходить в школу, а я отправляюсь обратно на джайляу.

Бабушка недоверчиво посмотрела на Султана.

— Значит, ты едешь на джайляу? — спросила она.

— Да.

— Это хорошо. Я хотела послать Миллатжан немного чаю и сахару.

Она передала Султану узелок, приготовленный для мамы.

— Смотри, плутишка! — пригрозила бабушка. — Ты же скачешь как сумасшедший и потеряешь посылочку… Может быть, послать с кем-нибудь другим?

— Что вы, бабушка! — обиделся Султан. — Это я-то потеряю! У меня есть мешок. Такой мешок! Ни у кого нет такого мешка!

— Ну гляди! Если Миллатжан не получит посылки, то не сносить тебе головы!

— Доставлю в целости! Пусть я провалюсь на этом месте, если не доставлю…

Султан взял узелок, подмигнул мне и вышел.

«Эх и растяпа ты, бабушка, — подумалось мне, — ну кому ты доверяешь!» Но я ничего не мог сказать вслух.

Как только я вышел из дому, сразу шмыгнул за сарай. В углу стоял ящик из-под спичек, перевернутый вверх дном.

Мой портфель, тот самый новый желтый портфель, скрылся под этим ящиком. Я помчался к оврагу за домом Валибая. Султан уже ждал меня. Он сидел на Чалом. Конь стоял поперек дороги, будто всадник готовился украсть невесту и выжидал ее появления. Я подсел сзади, и мы тронулись.

В этот день добыча наша была хуже вчерашней. Рыба, видимо, напугалась и ушла или попросту кончилась. Я уж не знаю, что именно было причиной, но, во всяком случае, рыбы было мало.

Но горевать по этому поводу не приходилось. На уху хватило. И получилась она душистой, наваристой, такой, что даже самый сытый человек не выдержал бы и попросил бы у нас ложку и присел рядом.

Потом мы пили ароматный чай с сахаром. Это уж бабушка-ротозейка о нас позаботилась. Султан держал перед собой алюминиевую крышку от котелка и хлебал чай, звучно разгрызая сахар. Крышка была такой горячей, что обжигала губы, и я отказался от чая. С Султана градом катил пот, он покраснел, как вареный рак, но все-таки пил и пил…

— Теперь мы несколько дней не будем ходить сюда, — сказал он, допивая четвертую крышку от котелка, — вчера мы, видно, распугали рыбу… Пусть снова пообвыкнет.

— Ладно, — согласился я, — только ты чай и сахар, которые остались, отвези маме — иначе дружба врозь.

— О чем речь! — усмехнулся Султан. — Завтра утром еду на джайляу. Отвезу.

Первым уроком был русский язык. Оказывается, вчера, когда меня не было, задали выучить наизусть стихотворение Пушкина «Зимний вечер». Конечно, я не мог приготовить это стихотворение. Ведь я даже не знал, что было задано. Учительница начала вызывать ребят по одному к доске, а я сидел и ерзал, боясь услышать свою фамилию.

Русский язык у нас преподавала Анфиса Михайловна, тоненькая, очень высокая девушка, только в этом году окончившая педучилище. Говорили, что она, кроме того, будет еще старшей пионервожатой. Не знаю, было ли это чьей-нибудь выдумкой или правдой, но знаю, что она понравилась мне с первых же дней. Она всегда была приветлива и, если в классе что-нибудь случалось, не думала сразу же, что это натворил Кожа Кадыров. Словом, я решил показать себя перед этой учительницей с лучшей стороны. Я подумал, что моих способностей для того хватит. Меня всегда хвалили за хорошее русское произношение, диктанты же я писал почти без ошибок.

Так как я не выучил стихотворения, то не мог найти себе места. «Вот ведь, — думал я, — совершенно честно и искренне собирался быть хорошим учеником, а теперь, из-за нелепой случайности, должен показаться новой учительнице лентяем и тупицей».

Анфиса Михайловна вызвала Жанар. Тут дело сошло гладко. Разве Жанар придет когда-нибудь в школу, не выучив урока? Этого еще не случалось. Она быстро и бойко прочитала стихотворение и села на место.

Учительница поглядела в журнал. Так и есть. Сейчас она вызовет: «Кадыров». Я так приготовился к этому, что вздрогнул и удивился, услышав фамилию «Турсунбаев».

Турсунбаев — краснолицый, всегда словно сонный, медлительный мальчик. Сейчас он, как назло, отвечал быстро и правильно. Ну что стоило ему запнуться. Теперь вся моя надежда была на кусок медяшки, крепко зажатый в кулак, да на звонок. Вот как будто проскрипела дверь учительской. Это, наверно, дежурная нянечка вышла оттуда с большим желтым колокольчиком… Нет, это не она. Кто-то другой вышел из учительской. Почему не дают звонка? Готов спорить на что угодно, что сорок пять минут уже прошло…

Звонок… Нет, это прогрохотала на улице телега. Турсунбаев, неловко переваливаясь, шагает к своей парте.

Анфиса Михайловна заглядывает в журнал и вызывает:

— Кадыров!

Я медленно поднимаюсь с места, роняю тетрадку, нагибаюсь за ней и не спеша кладу ее на парту.

— Что ж ты молчишь, Кадыров? — спрашивает учительница. — Не приготовил урока?..

— Я?.. Я приготовил…

Слова мои заглушают веселые трели звонка.

— Ладно, садись, — говорит Анфиса Михайловна, — спрошу тебя в следующий раз. А сейчас запишем