Меня зовут Кожа́ - Бердибек Ыдырысович Сокпакбаев

— Если бы не знал, не говорил бы, — вывернулся Жантас.

Я подошел поближе.

— Почему это из-за меня худая слава? — потребовал я ответа.

— Ты забыл, что вы с Султаном натворили на джайляу?

— Ты брось это: «Вы с Султаном»! Ты скажи, что я натворил?

— Шкурку украл! Шкурку украл! — заголосил Жантас и, быстро пробежав через двор, скрылся в дверях школы.

Вокруг захохотали. Каждое дыхание смеющихся жгло меня, как плевок в лицо. Я сжал кулаки. Но драться было не с кем: смеялись все…

Я уныло побрел к бревнам, сложенным у ворот, и сел на них. Честно говоря, я никогда не ждал звонка на урок с нетерпением. Но сейчас… Сейчас я ждал звуков колокольчика так, как ожидает сигнала об окончании урока ученик, которого уже вызвали к доске, но не успели еще начать спрашивать…

Заметив, что мною никто больше не интересуется, я пошел вдоль стены школьного здания ко входу. Посижу один в пустом классе.

До меня донеслись голоса спорщиков.

— Конечно, это был Жантас, — говорил Батырбек, — он проговорился. А потом смутился и убежал…

«Ну, убежал-то он не от смущения, а от моих кулаков», — злорадно подумал я. Но подойти к группе ребят и сказать им это у меня не было никакой охоты.

В коридоре я наткнулся на Жантаса и Тимура. Здесь же стояли еще несколько мальчишек из нашего и пятого классов.

— Ты не должен скрывать, — уверял Жантаса Тимур, — пусть тебя сфотографируют, а фото наклеят в газету…

— Что вы, ребята! Это не я, — оправдывался Жантас.

Но по лицу его, по хитрым желтым глазам было видно, что это именно он бежал как сумасшедший за пролеткой из совхоза, что именно он разорвал в рощице рукав рубашки и даже то, что именно он потерял при этой гонке сахар и чай, купленные для моей мамы.

И тут… Нет, надо было бы мне просто ударить Жантаса. Никогда в жизни я не мстил людям исподтишка. А тут… Я сам не знаю, что со мой сделалось. Я вбежал в пустой класс, выхватил из парты сумку Жантаса и выбросил тетрадки, да, все тетрадки, которые лежали в этой сумке, в окно… Я был так зол, что не заметил даже, что под окном прыгали через веревочку девочки из нашего класса.

Сначала, увидев, как из окна что-то летит, они испугались, но потом, заметив мою, видимо очень смешную в этот момент физиономию, начали хохотать…

«Ладно, — думал я, — пусть Майканова спросит, кто выбросил тетради в окно. Я встану и скажу: „Тот самый мальчик, который догнал лошадей и отдал чужой сверток…“» Раз Жантас делает вид, что это был он, значит, выбросившим тетради тоже окажется он…

Конечно, я все равно бы не сделал так. Уже через минуту я понял, насколько этот план глуп и некрасив… Не мне помешало еще одно обстоятельство. Дверь класса раскрылась, и Тимур позвал меня:

— Кадыров! К завучу!

Вместо завуча, который уехал в область на курсы, был тогда Рахманов.

Он усадил меня на большой кожаный диван и просил рассказать все по порядку.

Только я раскрыл рот, как вошла Майканова.

Что она говорила! Я даже и повторить не могу всех тех обвинений, которые посыпались на мою бедную голову! Я узнал за десять минут о себе больше, чем за весь первый месяц занятий. Оказывается, я был «гнойником в здоровом коллективе», «дезорганизатором с неисправимыми наклонностями» и еще кем-то, трудное название которого я так и не смог запомнить…

Майканова была не на шутку рассержена. И вот — взрослые всегда так делают, — она ни о чем меня не спрашивала, не требовала, чтобы я говорил, и вдруг, помолчав немного и сердито глядя на меня, сказала:

— И он молчит! Видите, ему даже сказать нечего…

— Так вы меня ни о чем не спрашиваете! — вырвалось у меня.

— А ты сам не догадываешься, что ты должен сделать? — спросила Майканова.

Я могу дать вам честное слово, дорогой читатель, как раз об этом я и не догадывался. Так я и сказал Майкановой.

— Ты должен попросить прощения у Жантаса и извиниться перед всем классом! Понятно?

— Понятно, — пробурчал я. — Только пусть он сам сначала попросит у меня прощения.

Майканова усмехнулась:

— Чем же это он изволил прогневать вашу милость?

— Он сам знает.

— Мы тоже хотим знать, — спокойно сказал Рахманов.

Я понимаю, дорогой читатель, что вам никогда в жизни не доводилось произносить фразу: «Он назвал меня вором!» Поэтому вы не знаете, как трудно, может быть, даже невозможно выдавить из себя такие слова. Можете поверить мне!

И я промолчал.

— Этот мальчик неисправим, — сказала Майканова, придется ставить о нем вопрос на педсовете. Самое неприятное в нем то, что он не желает признавать своих ошибок. Никакого чувства самокритики… Летом, на джайляу, он оказался замешанным в какую-то историю с кражей шкурок, но упорно это отрицает.

— Я не воровал шкурок! — вырвалось у меня.

— И не одурачил какого-то мальчика, забрав из дому все съестные припасы?

— Это не я…

Майканова только руками развела. Полюбуйтесь, мол, на это сокровище.

— Может быть, ты не грубил мне, когда приходил просить путевку в лагерь? — спросила она.

— Нагрубил…

Майканова, видимо, не расслышала мой ответ и продолжала:

— Может быть, ты не сбежал от меня, когда я хотела вернуть тебя и дать путевку на вторую смену…

— Сбежал…

— Ну хорошо, что хоть в этом признался.

— Иди-ка, Кожа, на урок, — сказал Рахманов.

Я быстро поднялся с дивана.

— Кстати, — голос учителя географии догнал меня у самых дверей, — ты знаешь того мальчика, который вернул сверток людям из совхоза?

— Знаю…

— Асланбек просил передать тебе привет. А теперь иди…

Значит, Рахманов все знал… Ну конечно, он расскажет обо всем Майкановой и на педсовете будут разбирать не меня, а Жантаса! Я так и спросил у завуча…

Он нахмурился:

— Иди, иди… При чем тут Жантас? Будем говорить о твоем поведении…

«При чем тут Жантас?»

Вот так штука. Даже Рахманов, человек, который все знает и все понимает, спрашивает: «При чем тут Жантас?»

Ну как после этого жить на свете?!

Я вернулся в класс пристыженный, тихий, потерявший всякие надежды. Если бы я только знал, что самое неприятное и тяжелое еще поджидает меня впереди! Какой мелочью, какими смешными показались бы мне тогда мои переживания в этот день.

Двадцать седьмое сентября. Я, кажется, начал писать не по порядку. Не осуждайте меня за это, дорогой читатель. Произошло сразу столько событий, что и литератор поопытнее меня спутался бы. Я начинаю прямо с