Меня зовут Кожа́ - Бердибек Ыдырысович Сокпакбаев

— А вы помните папу?

— Почему же не помнить? — засмеялся старик. — Совсем недавно это было. Лет каких-нибудь двадцать пять назад, когда он мне выговор записал… Я тогда в гараже сторожем был.

— Строгий был папа?

— Не-е, — хихикнул дед. — Это Кадыр-то строгий!.. Не-е-е… Разве в гараже курить можно?.. Там бумажки висели: «Кто курит — под суд». Меня еще простили, как неграмотного.

— А вы разве неграмотный?

— В войну научился. Я тогда сельсовет сторожил. Самый первый в ауле газеты получал. Пока кто придет, контору откроет, ждать долго, а терпения нет — прочитать… Вот я и наловчился…

— Расскажите еще про папу, — попросил я.

Дед не заставил упрашивать себя.

— Очень просто. Вот ты говоришь: строгий. Значит, понятия в тебе нет, что такое строгость… Я перед твоим отцом в долгу. Знаешь, сколько я ему должен? Думаешь, рубль? Или сто? Не-е-е… Целого жеребца должен. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал я из вежливости.

— Ничего ты не понимаешь и понимать не можешь! — рассердился дед. — Не можешь, потому что не знаешь, о чем речь идет… Это знаешь когда было? Знаешь, когда коллективизация была?

— По истории проходили.

— Так вот, было это в первую осень коллективизации. Был у твоего отца чудесный конь, темно-карий иноходец. А у меня никогда в жизни лошади не было. Пришлось мне по какому-то делу ехать на мельницу. Выпросил я карего у твоего отца и поехал… И погубил коня, — дед засопел. — Погубил, — хмуро повторил он, — надо было напоить коня, а потом пустить на траву. А я перепутал… Пустил непоеного да стреноженного… Пить ему захотелось, подскакал к болоту и… утонул. На другой день иду туда. Он лежит… Не конь, одна голова лежит, как ныряющая утка, а все остальное под водой. Собрались десять парней и насилу вытащили арканом… Будь на месте твоего отца другой человек, уплатить бы заставил, в суд бы подал. А у покойного Кадыра душа широкая была. Простил он мне. «Что делать, — сказал, — вы же не со злым умыслом». Умный парень был твой отец.

Сайбек помолчал и неожиданно сказал:

— Нынче парни другие пошли… глупый народ. Утром подхожу к сельмагу, стоит один — сын коневода Сугура, знаешь его?

Еще бы мне не знать Султана!

— Да, — ответил я.

— Я попросил, — рассказывал дедушка дальше, — разменять мне рубль. У продавщицы сдачи не было. Так ты знаешь, что он мне всучил?..

Дед порылся в карманах шубы и положил мне на ладонь медную пуговицу…

— И, наверно, перед приятелями хвастается. Вот, мол, ловко надул старого черта…

«Ну ладно же, Султан, — подумал я, — и за это ты от меня получишь. За мамин сахар, за эту пуговицу, за то, что сегодня я сижу здесь и дрожу от страха, как овечий хвост…»

Что я мог сделать Султану, было неясно. Так же не понимал я связи между историей с лягушкой, которая, в конечном счете, привела меня на эту скамью, и Султаном… Но готов я был к самым решительным действиям и чувствовал… именно чувствовал, что последние события моей судьбы все же как-то связаны с сыном коневода Сугура.

— Не все, конечно, — продолжал рассуждать дед, — не все, конечно, такие, как этот обманщик, да переломает он свои длинные ноги, не дойдя до дома, Ты вот, к примеру, неплохой ведь парень, а?

— Неплохой, — пробормотал я. Что еще оставалось мне сказать деду!

— Кадыров! — раздался на крыльце голос Оспанова…

— Иди, — засуетился дед, — зовут тебя. Да поможет тебе пророк…

…Вряд ли кто-нибудь из учеников знал директорский кабинет лучше, чем я. Сколько раз меня приводила сюда Майканова, сколько клятв моих о том, что я буду ниже травы, тише воды слышали эти стены. Но никогда еще я не входил в эту простую комнату с портретами и большой географической картой на стене таким взволнованным. Я вошел и прислонился спиной к большой, холодной голландской печке.

Прямо напротив меня сидел за столом Ахметов. Выглядел он сегодня очень строго. Вертикальные морщинки на стыке густых красивых бровей директора казались глубже, чем обычно.

— Подойди поближе, — велел директор и показал авторучкой на середину комнаты.

Я сделал несколько шагов, таких мелких и осторожных, будто боялся угодить в капкан. Справа и слева сидели учителя. Я разглядел только лицо Майкановой. Кажется, она была очень взволнована.

— Знаешь ли ты, Кадыров, почему мы тебя вызвали? — спросил Ахметов.

— Конечно, знаю.

— Так за что же?

— За недисциплинированность.

Кажется, кто-то из учителей засмеялся. Надо же! В такой момент надо мной еще насмехаются!

— Говорят, ты не хочешь больше учиться?

Кто бы мог ему это сказать? Никому, даже Султану, я не говорил таких глупостей.

— Нет, я хочу учиться… Я стараюсь…

Большой белой ладонью Ахметов хлопнул по столу.

— Стараешься? — удивленно выкрикнул он.

Я никогда еще не видел директора таким сердитым. Как хорошо было бы, если бы директор встал, подбежал ко мне и надавал пощечин. А потом выставил бы вон, приказав матери не кормить меня обедом целую неделю. Где-то я читал, что у баловников и лентяев отбирали в наказание обеды. Но Ахметов, видимо, хотел помучить меня вопросами.

— Что значит «стараешься»?

Я окончательно запутался и честно произнес:

— Не знаю…

Кто-то опять хихикнул. Ахметов строго посмотрел на учителей и снова спросил меня:

— Сколько раз в этой самой комнате ты давал обещания исправиться?

— Много.

— И каждый раз лгал?

— Я не лгал! — чуть не плача, выкрикнул я. — Я говорил правду… Я очень хотел… Только не получалось…

— Забавно! — усмехнулся Ахметов. — Может быть, тебе мешал кто-нибудь? Может быть, нашелся человек, который заставлял тебя безобразничать?

— Кто ж это будет заставлять безобразничать? — искренне удивился я. — Заставляют только вести себя тихо.

— Бывают такие случаи, — вмешался вдруг Рахманов, — сидит паренек на уроке, ничего не понимает. Что ж ему слушать учителя? Скучно. Может быть, и с тобой так было?

— Что вы, что вы! — Я даже руками замахал. — Вас слушать всегда интересно… И на других уроках я всегда все понимаю…

Снова задал вопрос Ахметов:

— Как же получилось, что ты положил в сумку учительницы лягушку?

— Я не знал, что она так напугается. Я думал, лягушка выпрыгнет и будет смешно всем… И ей тоже…

— Трогательная забота, — усмехнулась Майканова. — И тебе не стыдно?

— Очень стыдно… Но я, честное слово, не думал, что так получится…

— Что ж тут смешного, — спросила Майканова, — если лягушка прыгает по столу… Это отвратительно, а не смешно.

— Это уже другой вопрос, — прервал ее Ахметов, — и он не стоит сегодня на повестке дня.

Вы знаете, что больше всего меня поразило во всей этой