Меня зовут Кожа́ - Бердибек Ыдырысович Сокпакбаев

истории? Никто не кричал на меня, никто не ругался. Все почему-то говорили спокойно. Видимо, никому не было до меня дела. И никто не понимал, что творилось сейчас со мною…

Впрочем, сидел в этой комнате человек, в сторону которого мне даже взглянуть было страшно. Я говорю о маме.

Она сидела, низко опустив голову, и, казалось, не обращала никакого внимания на наш разговор с директором. Я видел маму сбоку и по мелким движениям рук, по дрожанию губ чувствовал, как волнуется и переживает она…

Что-то защекотало у меня в горле, я поперхнулся и, хотя как раз в этот момент никто ни о чем меня не спрашивал, выдавил из себя:

— П-п-простите… Больше не буду…

Ахметов попросил меня выйти. Сидеть и ждать, как мне велели, на скамейке я не мог. Обойдя школу, я подобрался к широким окнам кабинета, подтянулся на руках, уцепившись за железный карниз, и соскользнул на землю. Только пальцы оцарапал. Попробовал подслушать под окном. Ничего не получилось. Из кабинета доносился какой-то неразборчивый гул.

Через пролом в заборе я проскользнул в школьный сад. По границе его, как часовые, стояли тополя. Я помнил эти деревца совсем еще маленькими и беспомощными. Их высаживали, когда я учился в первом классе. Теперь это были настоящие великаны, могучие и стройные. Может быть, я и не умел себя вести в классе. Но уж моему умению кошкой взлетать на деревья мог позавидовать любой мальчишка в ауле.

Через несколько секунд я уже подпрыгивал на толстом, белокожем суку, пробуя его прочность.

Теперь я видел все происходящее в кабинете директора.

Собственно говоря, все — это понятие очень неопределенное. Я видел, скажем, директора Ахметова, но только с одной стороны, а именно с затылка. Он, наверно, произносил речь, потому что широко взмахивал руками, время от времени пристукивал кулаком по столу, поворачивал голову то в одну, то в другую сторону. Рядом с директором сидел Оспанов и, низко склонившись над столом, быстро что-то писал. Верно, вел протокол.

К сожалению, я не слышал ни слова. Но мне и без того все было понятно. Вот Ахметов снова шлепнул ладонью по столу. Что может говорить человек, делая такой жест? Ясно! «Гнать этого разбойника в шею!» Вот Ахметов резким движением выбросил руку вперед. Первоклассник догадается — директор говорит: «Вон хулиганов и дезорганизаторов из нашей дружной семьи!»

Директор говорит что-то Оспанову. Тот гасит папиросу, начинает свободной рукой разгонять дым по комнате.

Кто-то открывает форточку… Теперь до меня доносятся отдельные слова… «Макаренко… коллектив… общественное мнение…» Ахметов снова стучит по столу, произнося эти слова.

«Ага, — догадываюсь я, — он требует, чтобы меня наказали и от имени общественного мнения, и от имени коллектива, и от имени Макаренко… Макаренко я очень люблю. Это он написал „Педагогическую поэму“ и „Флаги на башнях“. Конечно, такой большой писатель должен презирать мальчишек, которые кладут лягушек в сумки учительницам…»

Тишина. Нет, кто-то говорит. Во всяком случае, все повернули головы в одну сторону, к дверям, и слушают. Я почти ложусь на ветку. Так вот кто выступает! Мама!

Мне почти не видно ее лица. Мешает занавеска. Это так обидно, что я еле сдерживаюсь, чтобы не крикнуть Оспанову: «Поправьте занавеску!»

Я почти не вижу лица мамы и совсем не слышу ее слов. Но я чувствую, о чем и как она говорит. И это я обрек маму на такой позор! Из-за меня она должна оправдываться, чувствовать себя виноватой, умолять чужих людей.

Зачем я родился таким болваном и шалопаем! Почему я не мог родиться таким, как тихоня Тимур? Ах, если бы я был таким, как Тимур! Мама стояла бы сейчас в кабинете директора, а со всех сторон неслись бы комплименты, поздравления, возгласы восхищения,

— Какой у вас чудесный сын, апай!

— Как вы воспитали такого исключительного ребенка!

— Все родители завидуют вам, товарищ Кадырова.

Ветер отогнул занавеску. Теперь я хорошо вижу бледное расстроенное лицо мамы. Но она тут же садится на стул, видимо, закончив речь. Поднимается и подходит к столу Майканова. Ну, теперь я наверняка погиб. Если бы не она, педагоги могли пожалеть маму и склониться на мою сторону.

Майканова держит в руке линейку и постукивает ребрышком ее по столу. Она стоит ко мне, в профиль, и я пытаюсь по губам прочесть, о чем же она говорит…

Я думаю, она говорит: «Кадырова нужно исключить! Он неисправим! Сегодня он обещал и клялся, а завтра все равно примется за старое!»

Ничего не скажешь… Так было уже много раз.

Говорят, нет судьбы, а все зависит от самого человека.

Если это так, то почему Майканова поймала когда-то в сельмаге меня, а не Тимура?.. Впрочем, Тимура она не могла бы поймать, разве он полезет без очереди!

Конечно, Майкановой будет хорошо, если из ее класса уберут такого нарушителя дисциплины, как я.

А мне-то каково? Но учительнице до этого дела нет. Вот она сказала, видимо, что-то очень веселое. Во всяком случае, все смеются. Даже Ахметов хохочет… И мой любимый учитель, географ Рахманов, трясет плечами от смеха… Убивают живого человека, разрушают всю его жизнь и смеются!

Мама тоже улыбнулась… Может быть, Майканова сказала не про меня?

Нет, ясно, что речь идет обо мне. Она показывает ту самую черненькую сумочку, в которую я положил лягушку, и смеется. Как это говорят? «Кошке — игрушки, мышке — слезки». А может быть, хорошо, что люди смеются? Когда человеку весело, он добреет… Вот прыгнуть бы сейчас прямо с ветки в окно и сказать, пока у всех хорошее настроение: «Я смогу быть дисциплинированным! Смогу, чего бы мне это ни стоило! Только не исключайте! Оставьте меня в школе хоть на один день, и я покажу, что могу вести себя, как полагается примерному ученику!»

Снова говорит мама. Всего два-три слова и опять садится. Кажется, сейчас она немного успокоилась… Как это называется: «Смириться со своей судьбой».

Вот встал Ахметов. Значит, педсовет кончился. Скорее с дерева и на скамейку.

Дед в шубе все еще сидит там.

— Опять ты здесь? — спрашивает он и подозрительно оглядывает меня.

— Здесь, дедушка, — говорю я.

— Чего это ты, милок, дрожишь? Неужели замерз…

Я не успеваю ответить. На крыльце, освещенном приоткрывшейся дверью, показываются несколько фигур.

Я весь обращаюсь в слух.

— Рискованно, рискованно с вашей стороны, — говорит лысый, толстый химик, — я бы на вашем месте не делал таких опытов.

— Вы химик и отказываетесь от опытов? — смеется Майканова.

Может быть, и не так уж зла она на меня,