Меня зовут Кожа́ - Бердибек Ыдырысович Сокпакбаев

женщине не трудно воспитывать одного ребенка? — Вопрос был очень хитрый.

Я хотел узнать, не собирается ли мама все-таки замуж, если не за Каратая, то за кого-нибудь другого. Но разве маму перехитришь!

— Это зависит от того, какой у нее ребенок. Помогает ли он ей, ведет ли он себя хорошо или доставляет одни только огорчения…

— Мамочка! — взволнованно сказал я. — Я клянусь… Я все, все, что хочешь… Я…

— Верю, — тихо сказала мама, — я знаю, что ты будешь молодцом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

О том, как я старался в первый день своей новой жизни.

На следующее утро я встал пораньше, привел маминого коня и оседлал его.

На прощание мама дала мне множество советов, наставлений, пожеланий. Все это были очень важные и нужные советы. Но я столько наслушался их за последние дни, что не мог уже разобрать, о чем беседовали учителя и ребята, а что я сам придумал. Мама сказала, что теперь она будет волноваться за меня, за то, как я проведу первые дни своей новой жизни, просила чаще писать и передавать ей записки с попутчиками и уехала.

А я пошел в школу. У ворот дома старушки Нурили я увидел какого-то чужого черного пса, который ворча грыз большую желтую кость. Я уже поднял камень с земли и вдруг вспомнил, что сегодня первый день моей новой жизни.

«Эта собака ничего дурного никому не делает, — подумал я, — зачем же мне бить ее…»

Собака подняла морду и, почуяв, очевидно, камень в моей руке, злобно зарычала.

«А я еще рассуждаю: бить или не бить!» — упрекнул я себя и замахнулся. Но я не бросил камень в собаку. Я зашвырнул его куда-то в кусты и поскорей зашагал прочь. Подальше от искушения…

На следующем углу я издали заметил Жанар, шагавшую впереди меня. Из-под узкой, стягивающей плечи жакетки девочки спускался вниз подол цветастого сарафана. Этот костюм очень шел Жанар. А на голове девочки была та самая беретка, которая так мне нравилась.

Я быстро догнал Жанар. Услышав позади себя шаги, она оглянулась.

— Здравствуй, Жанар!

— Здравствуй, Кожа!

Может быть, этим и закончился бы наш разговор, но я заметил на левом плече ее жакетки маленькое белое пятнышко: след от известки.

— Жанар! Ты запачкала плечо… Вот тут.

Я стряхнул известь ладонью. Пятно исчезло. Но я все-таки вытянул из кармана свежий, аккуратно сложенный платочек, врученный мне бабушкой, и принялся осторожно водить им по тому месту, где было пятно.

Мы пошли дальше, и теперь Жанар сама начала разговор.

— Ты вчера очень испугался, что исключат из школы?

— А чего бояться? Уехал бы учиться в Сарытогай… Знаешь, какая там школа? Четырехэтажная… А футбольное поле! А гимнастический городок!.. Из этой школы вышло два Героя Советского Союза…

— У тебя там двоюродный брат? — спросила девочка. «Какой брат? — подумал я. — У меня в Сарытогае даже кошки знакомой не было… Погоди, погоди, Кожа. Ведь ты сам вчера плел какую-то чепуху о брате, когда Жантас пробовал уличить тебя в том, что ты пишешь письма девочкам».

— Был там брат! — уклончиво ответил я. — Но он переехал в Алма-Ату… Это ты насчет того спрашиваешь, про которого я вчера говорил, что ему письмо писал?

— Какое письмо?

— Жантас вчера выдумал, будто я пишу письма девочкам.

— Ну, Жантас известный враль…

Вот тебе и на! Я-то собрался незаметно намекнуть Жанар, что письмо было адресовано ей, но только я не решился отослать его…

В этот момент раздались звонкие голоса: «Жанар! Жанар!» Это были девчонки из нашего класса.

Так я и не поведал Жанар тайну неотосланного письма.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Рассказывает о тайном совещании, которым заканчивается эта повесть.

После ужина я прошел в дальнюю комнату, зажег настольную лампу и, чтобы ничего не было видно, задвинул оконные шторы. В левом дальнем углу стояло большое зеркало. Я придвинул стол вплотную к нему, положил на стол хорошую тетрадку в картонной обложке, ручку, поставил чернильницу со свежими, специально купленными после обеда в сельмаге чернилами.

Я тщательно огляделся по сторонам и убедился, что никто не наблюдает за мной и не может наблюдать.

Потом я придвинул к столу полукресло и сел на него.

Прямо передо мной в зеркале я увидел бритую голову и плоский нос мальчишки, по имени Кожа, известного на всю округу своим озорством.

Постучав рукой по чернильнице, я шепотом объявил:

— Тайное совещание по вопросу о личности Кадырова Кожи считаю открытым. На повестке дня один вопрос: что я должен делать, для того чтобы стать примерным и дисциплинированным учеником.

Я вписал этот вопрос в тетрадь и взглянул в зеркало на сидевшего напротив меня преступника Кожу.

— Ну, говори, герой! — потребовал я.

Этот бесстыдник оставался все таким же, как обычно. Он оскалил зубы и захихикал. Потом он вытаращил глаза, выставил нижнюю губу и начал кривить рот, явно передразнивая меня. Я очень рассердился, сдвинул брови и сурово посмотрел на дезорганизатора. Он поступил точно так же.

— Встать! — крикнул я и стукнул кулаком по столу.

Кара Кожа вскочил на ноги.

— Садись!

Он снова сел.

— Что случилось, внучек? — спросила бабушка, просовывая голову в дверь. — Зачем ты меня звал?

Я резко повернулся к ней:

— Никого я не звал… Не мешайте мне!

— Мне показалось, что ты кого-то окликнул.

— Это я не вас… Здесь происходит тайное совещание. Не мешайте, пожалуйста!

— Тайное?

— Да, тайное!

Я считал, что после этих слов бабушка повернется и уйдет. Но она, наоборот, подошла ко мне, и я заметил в глазах бабушки тревогу.

— О аллах! — воскликнула бабушка. — Что за чепуху несет этот мальчик? О каком совещании он говорит? Зачем придвинул стол к зеркалу?

Бабушка положила свою теплую, мягкую ладонь на мой лоб. Другая, точно такая же бабушка, в свою очередь, положила ладонь на лоб мальчишки в зеркале. Я начал сердиться:

— Ну что вы за человек! Вы все равно не поймете, в чем дело. Я сам провожу секретное совещание и разбираю вопрос о себе. Вам нельзя быть здесь. Это секретно!

Слезящиеся карие глаза бабушки уставились на меня с недоумением и жалостью.

— Кожатай, птенчик мой, — умоляющим тоном сказала бабушка. — Скажи «бисмилла»[3], птенчик. Ты и в прошлую ночь бормотал: «Собрание открыто… Приступаем к разбору»… Ну скажи «бисмилла».

Я понял, что бабушка не уйдет, пока я не сделаю ей этой уступки, и завопил, как будто у меня в стуле появился большой гвоздь:

— Бисмилла! Бисмилла! Бисмилла!

Бабушка