Меня зовут Кожа́ - Бердибек Ыдырысович Сокпакбаев

— Ура! — закричали ребята, — Ура!

Первым заметил меня проныра Тимур.

— Привет дезертирам! — закричал он. — Где ты гулял целый месяц, Кожа?

— А ты кто такой? — сердито ответил я. — Не твое дело.

— Нарочно сбежал на джайляу. Чтобы не работать…

Еще секунда — и я вцепился бы за неимением ворота прямо в шею Тимура, но послышался голос Батырбека:

— А вы чего стои́те? Скорей грузите вещи!

В аул мы въехали с шумом и песнями. Машина остановилась у дома правления колхоза. В эго время с крыльца конторы сошел высокий молодой человек, одетый по-городскому, как говорит бабушка. Я не очень хорошо понимаю, что значит быть одетым по-городскому. Наши учителя, все молодые мужчины, и многие из тех, что постарше, носят такие же пиджаки и штаны, как городские люди. С другой стороны, я и в городе видел стариков в халатах и старинных шапках. Но раз уж так говорят, одет по-городскому, я и пишу эти слова про незнакомого молодого человека. О том, что он из города, я догадался, конечно, не по его костюму, а потому, что на шее у него висел фотоаппарат — вещь, которая у нас в ауле была не так уж распространена. Я знал всех владельцев «фэдов», «зорких» и «зенитов» наперечет.

— Погодите, ребята! — крикнул молодой человек. — Не слезайте с машины.

Нужно сказать, что меня довольно быстро выставили из кабины. Каждому хотелось проехаться рядом с водителем, и Кайыпжану приходилось останавливаться почти через пять минут, впуская в кабину нового пассажира.

В тот момент, когда молодой человек начал нас фотографировать, я сидел на скамейке посередине кузова. Но мне хотелось получше разглядеть приезжего фотографа, и я протиснулся к самой кабине. Едва я успел облокотиться на ее крышу и привести в порядок свою одежду, как фотоаппарат щелкнул.

По дороге домой я, сам не знаю почему, все вспоминал Жанар. Мне хотелось бы поскорее увидеть эту девочку.

Наверно, она уже забыла о нашей ссоре при игре в шашки Я очень ясно припомнил все подробности того вечера.

Как Жанар сидела на диване, поджав ноги, словно птичка на веточке, как она забирала, одну за другой, мои шашки. Перед моими глазами всплыла и другая картина — Жанар кружится по комнате и кричит: «Кожа-хвастун! Хвастун Кожа!»

Но, честное слово, я не сердился на нее за это.

Я нарочно пошел не прямо к дому, а сделал большой крюк, чтобы пройти мимо дома Жанар. Но поблизости от него не было ни души. На перекладине ворот сидели воробьи и негромко чирикали свои песни. Казалось даже, что лопухи и лебеда возле забора разрослись как-то особенно густо со времени моего последнего посещения.

Я подошел поближе к забору и заглянул во двор. У сарая на солнышке сушился кизяк. Значит, бабушка здесь, в ауле? Может быть, и Жанар где-нибудь неподалеку.

Вдруг над самым моим ухом прозвучал насмешливый голос:

— Кого это ты ищешь, друг Кожа?

Я вздрогнул и оглянулся. Ну конечно, это проходимец Жантас!

— Тебе-то что? — ответил я как можно грубее.

Из-под плоской синей кепки-блинчика ехидно засверкали желтенькие глазки.

— Соскучился? — протянул Жантас.

— О чем? — Я старался вложить в свой тон как можно больше удивления.

— Знаю… знаю, кого ты высматриваешь, — погрозил мне пальцем Жантас и на всякий случай отошел подальше.

Потом я узнал, что Жанар не было в селе. Она уехала в лагерь, на вторую смену.

Я ушел во внутреннюю комнату, плотно прикрыл за собой дверь и принялся сочинять стихи.

Я скучаю по тебе, Жанар!

Быстрее приезжай ко мне!

Я тоскую дни и ночи по тебе

с тяжкой печалью в душе.

Эти строки пришли мне в голову быстрее, чем я смог их записать, и я очень развеселился. Мне стало легко и приятно от мысли, что я умею так быстро сочинять.

Видимо, потому, что я целый месяц не брался за перо, стихи лились сами собой, и я довольно скоро исписал целых две страницы.

Особенно удались мне последние строки:

Безрадостно на свет гляжу,

Томит меня разлуки грусть,

Листком березовым брожу.

Вот-вот — и с веточки сорвусь.

Правда, здорово! Не сразу, конечно, поймешь, но здорово! У меня, признаюсь честно, возникло вдруг подозрение, что я где-то уже слышал такие стихи. Но сколько я ни ломал голову, так и не мог вспомнить где.

Только ложась спать, я сообразил: да ведь это стихи Абая. Я хотел сейчас же вскочить с постели, зажечь свет и зачеркнуть это последнее четверостишие.

Потом я раздумал. Что ж тут такого, если я и позаимствую немножко у Абая. Абай настолько велик, что славы его не убавится оттого, что кто-то воспользуется четырьмя его строками. Наоборот, Абай, будь он жив, наверно, радовался — бы, узнав, что такой молодой человек, как я, еще совсем недавно научившийся читать и писать, уже увлекается его стихами.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

В которой мы и расскажем о неприятностях из-за фотографии.

— Эй, кто у вас дома?!

Я узнал голос старика почтальона Коштибая, выскочил на улицу и получил из рук его «Казахстан пионери» — мою газету. Ее выписывал я. На маленькой этикеточке, приклеенной к газете, так и стояло: «Кадырову Кожабергену».

Обычно я начинал читать газету с последней страницы. Не удивляйтесь. Так делают очень многие, в том числе и взрослые. На последней странице всегда бывают юмористические рассказы, фельетоны, веселые стихи, карикатуры. Вот и сейчас я сразу увидел заголовок: «Жеребенок». Автор С. Сергаскаев. Сколько уже рассказов этого человека было напечатано в «Казахстан пионери»! А он все пишет и пишет.

Я раскрыл газету. На второй странице, на самом верху ее, был какой-то снимок. Я вгляделся в фотографию и не поверил глазам своим…

— Бабуся! — закричал я, пулей пролетая в двери. — Смотри! В газете снимок!

Бабушка взяла газету в руки:

— Не узнаешь? Да ведь это же я.

— Ты? Где?

— Вот, впереди всех, посередине. Облокотился на крышу кабины…

Бабушка наугад ткнула пальцем:

— Это?

— Да нет же! Это Тимур… Как же ты не узнаешь родного внука! Он же у тебя единственный…

Бабушка виновато оправдывалась:

— Глаза плохи стали, Кожа… Значит, это Тимур. А кто еще тут рядом с тобой?

— Батырбек… Молдахмет… Но я все равно лучше всех получился.

— А почему у тебя такая длинная рука? — спросила бабушка, отставляя от себя газету чуть ли не на метр.

(Бабушка становилась дальнозоркой.)