Сделка с розой - Саша Пейтон Смит

Ярость на ее лице так исказила черты, что на мгновение я ее не узнала. Она волокла меня за волосы обратно в мою комнату, и Джозеф понимал, что лучше ее не останавливать. Она била меня по животу, чтобы синяки не были видны под платьем для Парада Пакта, била основанием ладоней — точно и прицельно. Отец смотрел, сложив руки на широкой груди, и говорил мне, что это всё моя вина, что я должна была знать, как себя вести.

Думаю, возможно, мама потащила меня на помост бороться за руку Брама только потому, что хотела найти повод взять в руки нож и посмотреть, как я буду истекать кровью. Но насмешка судьбы была в том, что, когда она резала меня, я не чувствовала ровным счетом ничего.

Когда я вошла в тронный зал королевы, чтобы заключить сделку, я была настолько онемевшей, что не могла соображать, и попросила о том, что мы с мамой всегда планировали. Сейчас я об этом жалею.

Я удивилась, когда королева Мор посмотрела на меня, склонив голову, и спросила: «Чего ты боишься больше всего, леди Труммер?»

Никто никогда не спрашивал меня об этом, даже Джозеф.

Я остановилась на варианте: «быть вынужденной говорить правду». Это был самый честный ответ, который я могла придумать, и когда-нибудь, возможно, я смогу посмеяться над иронией этого. Я построила жизнь, основанную на лжи; я была достаточно честна с собой, чтобы понимать это. Я говорила матери, что люблю ее. Я говорила Джозефу, что буду его вечно. Я притворялась, что совсем не скучаю по Айви.

Я планировала жизнь, в которой продолжу лгать — своему будущему мужу, матери, самой себе.

Королева просто рассмеялась в ответ на мои слова и сказала: «Я всегда восхищалась искусными лжецами».

Я вышла из той комнаты с новым лицом и повернула направо, а смех королевы всё еще эхом отдавался у меня за спиной.

Джозеф ахнул, когда впервые увидел меня.

В ночь Парада Пакта я пробралась в его крошечную, похожую на чулан комнатку для прислуги. Я удивилась, застав его там. Я была уверена, что мама уволила его, но она знала, что если оставит его поблизости, это причинит мне еще больше боли. Мерцание его фонаря осветило мое новое лицо.

— Разве я теперь не красивее?

Он замешкался, и это разозлило меня настолько, что к горлу подступила тошнота.

— Скажи мне, что теперь я красивее, Джозеф.

— Я считал, что ты была совершенна и прежде. — Он продолжал полировать седло, над которым работал, словно не в силах взглянуть на меня.

Одна случайная слеза скатилась по моей щеке.

— Ты ошибаешься. Ты всего лишь конюх, что тебе знать об утонченном вкусе?

Я давила и давила, пока он наконец не сказал это, хотя я видела по его лицу: он сам в это не верит.

— Теперь ты красивее, — произнес он, но он был не таким искусным лжецом, как я. На самом деле, лгал он просто отвратительно.

— Я знаю, — ответила я.

— Ты станешь принцессой, — сказал он позже, проводя пальцем по моему обнаженному плечу, когда мы лежали вместе в его постели.

Я видела, что он верит в это. Я покачала головой.

— Скорее всего, нет. Он выберет Мэрион. — Моя рука ныла там, где мама сделала надрез.

— Как кто-то может не хотеть тебя? — Но он не смотрел на мое лицо, когда говорил это, словно больше не мог.

Сбегать к нему стало довольно просто. Виконтесса Болингброк спит как убитая, а дом моих родителей находится в пешей доступности от дворца. Иногда я вижу призрачный силуэт Айви, пересекающей лужайку в то же время. Надеюсь, она идет к Браму. Я была бы рада за нее.

На рассвете я прокрадываюсь по улицам и встречаю Джозефа в сарае, как раз когда первые лучи света пробиваются сквозь пыль в амуничнике. Он закрывает глаза, целуя меня, и кажется, будто ничего не изменилось.

Когда Брам выберет другую девушку и я стану признанной старой девой, я вернусь домой, и мы продолжим жить, как жили. Никому никогда не нужно знать правду.

Глава двадцать седьмая

— Почему ты такая угрюмая, Айви? — спрашивает меня Грир на следующее утро за завтраком.

— Я вовсе не угрюмая.

Грир пожимает плечами, не проявляя особого интереса.

— У тебя кислое выражение лица со вчерашнего дня. Что-то случилось? Лидии снова нездоровится?

— Нет, нет, ничего подобного.

Я откусываю кусочек сдобной булочки с коринкой и часто моргаю. Соберись, Айви. Сейчас не время для жалости к себе.

— Хотя с твоей стороны очень мило, что ты спросила.

— Я люблю тебя, Айви. Прости, если я когда-нибудь заставляла тебя сомневаться в этом.

Сомневаться? Да она только тем и занималась, что заставляла меня сомневаться. С того самого первого момента, как она оставила меня одну в саду, я постоянно сомневаюсь. Я потратила половину жизни в погоне за ее одобрением. Это единственная причина, по которой мы стали такой хорошей парой лучших подруг.

Но тут она наливает мне чашку чая — две ложки сахара, капелька молока, именно так, как я всегда любила, — и что-то внутри меня оттаивает.

— Я тоже тебя люблю, Грир.

В коттедж входит лакей, вытянувшись во весь рост в своей темно-синей ливрее. На серебряном подносе он несет свиток бумаги. Эмми оказывается единственной, у кого хватает смелости взять его. Она разворачивает свиток и читает: «Леди Айви Бентон, леди Грир Труммер, леди Эмми Ито, мисс Фейт Фэрчайлд, леди Мэрион Торн и леди Олив Лисонби сердечно приглашаются на аудиенцию к Её Величеству, королеве Морьен. Немедленно».

Наши горничные заполняют коттедж с отточенностью танцоров. Через несколько минут шляпки уже приколоты, платья застегнуты, и мы спешим через влажную лужайку к Кенсингтонскому дворцу.

Мы следуем за одним из пугающих лакеев королевы вверх по парадной лестнице, точно так же, как делали это во время Парада Пакта. Не могу поверить, что раньше не замечала, насколько странные и пятнистые вены на их руках, какая впалость вокруг глаз. Человеческое тело не было создано, чтобы жить вечно. Интересно, сколько лет этому, кем он был раньше, помнит ли он вообще хоть что-то?

По стеклянной крыше равномерно барабанит дождь, а дерево посередине атриума слегка покачивается.

— Есть догадки? — шепчет мне Эмми.

— Ни одной, — честно отвечаю я.

На вершине лестницы мы сворачиваем налево, в просторный бальный зал. Мои каблуки скользят по ковру, когда я резко останавливаюсь. Мы все шестеро одинаково ахаем от изумления.

Бальный зал превратился в сад: кусты роз, темный плющ, вьющийся до самого потолка,