Сделка с розой - Саша Пейтон Смит

Айви иногда отпускала язвительные замечания о том, что она вечно живет в моей тени, но я тоже завидовала ей. Наша зависть подпитывала сама себя, пока не вплелась в саму ткань наших отношений.

Я не была особо удивлена, когда Лидия погубила свою семью. Она жила с той безрассудностью, какая бывает у человека, которому всю жизнь твердили, что он совершенство. Она не боялась оступиться, потому что каждый ее шаг до этого встречали аплодисментами. Она была хороша в этой нашей жизни. Ей нравилось быть на виду, жить так, будто она на сцене и всё это — лишь одна большая игра. Когда я была маленькой, я думала, что ненавижу ее; теперь у меня достаточно самопознания, чтобы понять: у того, что я чувствовала, было другое имя — зависть. Сейчас это уже не имеет особого значения, нет смысла зацикливаться на прошлом.

Но в год дебюта Лидии кое-что изменилось. Айви стала появляться у меня дома с озабоченным видом и историями о том, что произошло накануне. У Лидии не было ни одного поклонника, не говоря уже о предложениях.

Между этим фактом и отсутствием у Лидии публичной сделки — это было позором, пятном на репутации семьи, и мне было жаль Айви, потому что она, похоже, еще не осознавала этого. Она была слишком занята беспокойством о сестре, чтобы беспокоиться о себе самой.

Все всегда думали, что Лидия выйдет за Персиваля Чапвика. В тот день, когда она отвергла его предложение, Айви пришла ко мне и весь вечер проплакала на моей кровати. «Она обещала», — рыдала она. Я никогда не умела утешать плачущих людей.

Я была совсем не такой, как сестры Бентон. Я всегда точно знала, какой будет моя сделка. Мы с мамой решили это вместе, когда мне было десять и стало ясно, что из моего носа не вырастет ничего изящного. Я часами смотрела на себя в зеркало, а мама стояла прямо за моим плечом. Она проводила мизинцем по переносице и приговаривала: «вот тут». Это было похоже на любовь. Это был единственный способ, которым она умела обо мне заботиться.

У девушек Бентон не было нашей практичности.

Вот почему Айви была такой хорошей лучшей подругой. У нее всегда были наготове истории о королях фейри, или она хотела строить маленькие домики из листьев для утят. Мне нравилось жить в ее мире вместе с ней. Я упивалась вечерами в доме Бентонов, где никто не кричал. Ее родители, казалось, действительно любили друг друга; я даже не знала, что такое возможно, пока не встретила их.

Друзья — это сложная штука в нашем деле.

Было больно оставлять ее, но я знала, почему должна это сделать. Я перерезала нити, связывавшие меня с ней, словно заканчивала вышивку. Я любила Айви, но недостаточно сильно, чтобы позволить ей погубить меня.

С раннего детства, сидя у матери на коленях, я училась прятать чувства так глубоко, чтобы больше не могла до них дотянуться. Айви отлично поместилась в том темном месте.

Ее отсутствие в моей жизни оставило пустоту, и не только в одном смысле. Я потеряла не просто доверенное лицо и подругу, но и способ занять свое время. Часы, которые я обычно проводила с Айви, внезапно освободились. Я взяла за привычку ходить в конюшни рано утром, до примерок, уроков этикета или прогулок по парку. В основном я просто избегала маму, но было приятно гладить шею своей лошади и заплетать ей гриву.

Именно там я впервые снова начала разговаривать с Джозефом.

Мы дружили в детстве, и он позволял нам с Айви мучить его. Мы гонялись за ним и вплетали ленты в его волосы, пока он не вырывался от нас, извиваясь. Но он уже почти вырос и стал мужчиной. Я даже не подозревала, что он все еще работает на нашу семью, думала, может, он уехал учиться или еще куда.

Но вот он — в мягком утреннем свете конюшни, в фартуке, с напильником кузнеца в руках.

— Миледи. — Его голос был таким глубоким, что я вздрогнула. — Я не знал, что вы здесь.

Я испугалась, что в свою очередь напугало лошадь: она заржала и взбрыкнула. Я отшатнулась и запуталась в подоле своего платья. Я бы полетела прямо на каменный пол конюшни, если бы Джозеф не поймал меня.

Помню, как я посмотрела на него снизу вверх и поняла, что никогда раньше по-настоящему не видела его. «Я держу вас», — вот и всё, что он сказал, и я влюбилась в него в тот же самый миг.

После этого я приходила в конюшни каждое утро. Мы пили чай, сидя вместе на тюках сена, и он учил меня, как начищать до блеска конскую сбрую. Он был первым человеком после Айви, кто действительно меня слушал.

Я скребла свои руки до мяса, чтобы мама не увидела черные следы ваксы под ногтями. Мы все смеялись над сделкой Олив, из-за которой она осталась без ногтей, но, честно говоря, возможно, она была умнее всех нас.

Джозеф был слишком воспитан, чтобы поцеловать меня первым, хотя я намекала на это неделями. В итоге мне самой пришлось податься вперед. Утро было серым, окутанным дождевым туманом, и я приподнялась на цыпочки и коснулась своими губами его губ в дверях сарая. Он был так ошеломлен, что не шелохнулся, и я подумала, что всё неверно истолковала. Я отстранилась, но он посмотрел на меня своими большими голубыми глазами, а затем поднял меня в воздух и признался, что любил меня всю свою жизнь. Это было всё, о чем я когда-либо мечтала.

Мы тайно встречались месяцами. Джозеф умолял меня сбежать с ним, говорил, что использует свою сделку, чтобы раздобыть карету, достаточно быструю, чтобы довезти нас до шотландской границы, или чтобы заставить наши семьи забыть, что мы когда-либо существовали, — чтобы мы могли жить в мире. Но я не была такой храброй, как он. Я смотрела на свой нос в зеркале и придерживалась маминого плана.

Мама застала нас в утро Парада Пакта. Это было безрассудно, я знала, но мне нужно было попрощаться. Он заставил меня пообещать, что я покажу ему свое прежнее лицо в последний раз. Я не сказала ему тогда, но у меня всё было продумано. Я выйду замуж за какого-нибудь скучного пожилого вдовца и найму Джозефа работать в наших конюшнях. Мы могли бы жить вместе, пусть даже в тени.

Мама ворвалась в конюшни как раз на рассвете.