Сделка с розой - Саша Пейтон Смит

были совсем уж беззащитны перед стихией, но одна из палаток порвалась посреди ночи и вылила всю воду прямо на Грир, — объясняет Мэрион. Я смотрю на Грир, чьи волосы до сих пор висят влажными прядями вдоль спины.

— Магия Брама поддерживала огонь, но я, честно говоря, думала, что утону, — говорит Фейт.

Брам виновато улыбается.

— Жалею, что никогда не старался изучать магию лучше.

Я иду за остальными в нашу палатку. Они переодеваются в сухое и кутаются в вязаные шали. Мы по очереди заплетаем друг другу косы, пока они засыпают меня вопросами о том, как прошла моя ночь.

— Наша палатка устояла, — лгу я. — Было немного холодно, но, похоже, нам повезло гораздо больше, чем вам.

— Ты была там только с прислугой? — спрашивает Грир.

— Ужасный Эммет тоже был здесь, — напоминает ей Олив.

— Он не ужасный, — отрезает Фейт.

— О боже, он пытался тебя соблазнить? — спрашивает Грир. — Готова поспорить, он наверняка сказал что-то вроде того, что ему нужно «согреться телом, чтобы выжить». Настоящий негодяй. — Она смеется, и мне приходится приложить все усилия, чтобы засмеяться вместе с ней. Руки Фейт всё еще в моих волосах, и она слегка сильнее дергает их, заканчивая плетение косы.

— Не дай бог Браму услышать, как ты это говоришь, — предостерегает Фейт.

Лагерь сворачивают быстро: все жаждут поскорее выбраться из леса и вернуться к теплу и уюту дворца.

Путь до Кенсингтонского дворца занимает больше десяти часов — мучительный, сотрясающий кости день на забитых грязью дорогах. Какое же облегчение вернуться в «Каледонию-коттедж», в медные ванны, полные дымящейся воды и ароматических масел! Я тру кожу до красноты и жжения, словно пытаясь смыть с себя тяжесть прикосновений Эммета, но в итоге лишь оставляю кожу воспаленной.

Следующие несколько дней мы проводим в напряжении, ожидая следующего урока королевы. Но вместо этого нас встречают лишь бесконечные уроки этикета у виконтессы Болингброк днем и бесчисленные партии в вист по вечерам. Мы даже не видим Брама — он, похоже, поглощен собственным светским календарем.

Я не могу перестать думать о том, что Эдуард сказал об отце Эммета. Наскоро написав записку на имя Эммета: «Нам нужно поговорить», я передаю её Лотти, вложив между остальными письмами сегодняшней почты.

В пятницу — ежегодный садовый праздник у Хинчингбруков, и нам всем не терпится выбраться за пределы дворца.

Дворцовые портные сшили для нас праздничные дневные платья, украшенные нашими цветами по месяцу рождения. Мой день рождения в октябре, поэтому мой наряд расшит по вырезу, подолу и рукавам календулами — яркие оранжево-желтые всполохи выполнены с таким мастерством, что я ахаю при виде них. Остальная часть платья сшита из нежно-зеленого муарового шелка. Лотти приносит подходящий ободок с двумя милыми желтыми бантиками, которые располагаются как раз над каждым ухом.

Бледно-голубое платье Олив усыпано живокостью, платье Мэрион — маргаритками, а наряд Фейт — нарциссами, которые выглядят до странности по-свадебному.

Праздник проходит в огромных садах Хинчингбруков. Они развесили хрустальные люстры на деревьях, расставили изящные столы с пастельными петифурами и привязали радужные ленты к карнизам, балконам и живым изгородям.

Мы общаемся часами, пока оркестр играет жизнерадостные мелодии, плывущие над садами.

Я стою в розовом саду с набитым пирожным ртом, когда меня кто-то дергает за рукав. Я оборачиваюсь и вижу Эммета, стоящего под ярким солнцем в ярко-синем сюртуке с золотой окантовкой. Сегодня он выглядит как настоящий принц: волосы наконец укрощены и больше не падают на лоб. Это первая наша встреча после катастрофической охоты, и при виде его лица меня охватывает облегчение. Но вслед за ним приходит знакомая ноющая боль прямо в центре груди. Было бы лучше, если бы я могла забыть четкую линию его челюсти, крошечную морщинку в уголках глаз, его темные ресницы, его чувственные губы. Его лицо каменное, словно он ничего не чувствует, глядя на меня.

— Гостиная внизу, через пять минут, — шепчет он, а затем снова небрежно прогуливается по саду, как будто мы вообще не разговаривали.

Я пробираюсь сквозь толпу гостей и пять минут спустя нахожу дверь в гостиную Хинчингбруков в тихом боковом коридоре.

Вот максимально подробный перевод:

Внутри было темно: шторы плотно задернуты, а мебель укрыта белыми чехлами. Я прохаживалась взад-вперед минуту или две, пока дверная ручка не повернулась и в комнату не вошел Эммет — он двигался широким, уверенным шагом.

— Добрый день, леди Айви, — произнес он.

— Мы что, снова вернулись к формальностям после того, как… — Мы делили одну кровать, касались друг друга в темноте. Я не могла заставить себя произнести это вслух. Казалось, Эммет думал о том же: между нами промелькнул полный напряжения взгляд.

Мы замерли, услышав шаги в коридоре. Затем дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался Брам. Я нырнула за диван, скрывшись из виду. Брам закрыл за собой дверь и повернул замок. Эммет застыл, ошеломленный и безмолвный.

Челюсть Брама сжалась.

— Я не дурак. Настало время наконец поговорить о том, что здесь происходит.

Глава двадцать шестая

— Брат. — Эммет протягивает руки к Браму, и привычная маска холодного отчуждения снова опускается на его лицо.

— Умоляю тебя, перестань обращаться со мной как с ребенком, — рявкает Брам. Я никогда не видела его таким. Его волосы растрепаны, бордовый бархатный сюртук сполз с одного плеча, а лицо, обычно открытое и доброе, искажено — кажется, он на грани слез.

— Уверен, я не понимаю, о чем ты, — говорит Эммет.

— Леди Айви Бентон, — рычит Брам. — Я только что видел вас двоих в саду. Вы выглядели довольно близко.

— Там была пчела, которую я отгонял — ты же знаешь, какие дамы, — отвечает Эммет.

Брам вскидывает руки.

— Ты ждешь, что я поверю в эти жалкие отговорки? Пожалуйста, окажи мне честь — не оскорбляй мой интеллект. Я видел вас и в лодочной станции.

Краска отливает от лица Эммета.

— Я не наивен, — продолжает Брам. — Я знал, что не каждая девушка, приехавшая, чтобы стать моей невестой, влюбится в меня, но я не ожидал предательства от собственного брата. — Его голос дрожит. Было бы легче, если бы он злился на нас, но он выглядит таким печальным.

— Всё не так, как ты думаешь, — настаивает Эммет.

— Ты любишь ее? — спрашивает Брам.

— Нет, конечно нет, — подчеркнуто произносит Эммет. Это ранит сильнее, чем должно было.

— Если бы ты любил ее, я бы хотя бы мог это понять, — говорит Брам. — Но если ты просто тайком… — Оставаясь джентльменом, он не произносит этого вслух. От намека мое лицо пылает.

— Мы не прячемся. Я едва ее