Сделка с розой - Саша Пейтон Смит

нижней губе. Автоматически моя челюсть расслабляется, и губы приоткрываются.

— Расслабься, — шепчет он мне в самое дыхание.

На этот раз всё гораздо мягче. Он запускает одну руку в пряди моих распущенных волос на затылке, а другую кладет на поясницу. Его жар и тяжесть повсюду, словно мое тело осыпали каскадом искр.

Мои руки беспорядочно ищут опору. Я вплетаю их в его волосы и дергаю чуть сильнее, чем следовало бы.

— Тише, — бормочет он.

Его язык касается моих губ, и я замираю.

— Впусти меня, — выдыхает он. — Возьми это.

Я открываюсь навстречу бархатному давлению его языка; его рот мягкий, но настойчивый.

Он сильно тянет меня за волосы на затылке, увлекая назад, на кровать. Он нависает надо мной, заключая в плен своего высокого тела.

Я двигаюсь, отчаянно нуждаясь в облегчении, и он притягивает меня так близко, что я чувствую каждый жесткий изгиб его фигуры. Я хватаю ртом воздух, и он проводит языком вдоль бешено бьющегося пульса на моей шее, пока не добирается до мочки уха. Его зубы смыкаются на нежной коже — не больно, но достаточно, чтобы я выгнулась навстречу ему.

Он целуется совсем не так, как его брат. Он совсем не вежлив, словно изголодался по этому.

Его руки блуждают еще ниже, скользя по моей груди, а затем сжимая талию так сильно, что, кажется, останутся синяки. Я хочу прижаться к нему невозможной близостью. Он отпер во мне что-то, о чем я даже не подозревала. Я не знала, что поцелуй может быть таким. Я не знала, что что-либо в мире может приносить такие ощущения.

Внезапно он отталкивает меня. Я подношу руку к опухшим от поцелуев губам.

— Я сделала что-то не так?

— Нет.

— Тогда почему…

— Айви, — произносит он своим странным, изможденным тоном.

— Что? — шепчу я.

Он резко встает, отступая от кровати.

— Ты справилась безупречно. Думаю, урок поцелуев окончен.

Я сгораю от лихорадочной ревности к тем девушкам, которые были с ним до меня — по-настоящему, без завесы притворства и отрицания.

— Безупречно? — я пытаюсь сохранить голос легким. Мне стоит невероятных усилий не протянуть к нему руки и не умолять о продолжении. — Высший балл в школе поцелуев Его Королевского Высочества принца Эммета Де Вера? Я буду лучшей выпускницей?

Он невесело смеется.

— Не обольщайся.

Я просто очередная в длинном списке девушек. Было бы глупо думать, что я для него особенная.

— Я бы и не посмела.

Я обхватываю себя руками, крепко прижимая их к груди. Пытаюсь вспомнить Брама и его легкую улыбку. Он такой милый юноша. Эммет совсем не милый. Он безрассудный, переменчивый, и он никогда не будет моим.

Я чувствовала его тело своим. Я не настолько наивна, чтобы думать, что одна мучаюсь от этого желания. Эммет дал бы мне больше, я знаю это. Мне стоило бы лишь немного сильнее надавить, и через секунду он бы прижал меня к этому матрасу.

Но я остаюсь наедине с этой глупой, ноющей болью в груди, которая жаждет чего-то похожего на любовь. Эммет не может дать мне её, да и не мне было бы её брать.

Он скрывается в смежной ванной комнате и пропадает там так надолго, что я начинаю бояться, не уснул ли он в ванне, но наконец слышу скрип двери и мягкие шаги. Матрас прогибается, когда он ложится рядом.

Дыхание Эммета через долгое время становится ровным, и я решаю, что он, должно быть, уснул. Это придает мне смелости задать вопрос, который не давал мне покоя.

— Ты всегда был в поиске идеальной Майской королевы?

Я снова переворачиваюсь на бок, чтобы посмотреть на него, но он остается лежать на спине. Я вглядываюсь в его профиль, очерченный лунным светом, льющимся из окна.

— Я надеялся, что ты спишь, — отвечает он.

— У тебя громкая репутация. Это всё было лишь притворство?

— По большей части, — признается он. — Но не всё.

Я ненавижу то, как больно слышать это признание.

— Хочешь знать правду? — спрашивает он.

— Всегда.

— Младшая дочь Тремейнов встречалась кухонной прислугой. Я просто стоял на стреме, а потом придумал легенду, когда двух влюбленных чуть не застукали.

— А Кристин Камбер?

— Зацепилась туфлей за шпалеру, пытаясь перелезть через садовую стену, чтобы незаметно вернуться в спальню. Я просто помогал ей освободиться. Вечеринки её утомляют.

— Значит, ни один из слухов не правдив? — спрашиваю я.

— Ни один из самых популярных. Я не святой, просто я достаточно осторожен, чтобы не попасться. Свидание у меня было на самом деле с Джорджией, сестрой Кристин, хотя мы неплохо умели хранить это в тайне. А в остальном — у меня было достаточно интрижек с горничными, барменшами, доярками.

Я не могу понять, шутит ли он.

— И Фейт, — добавляю я.

Эммет замолкает.

— И Фейт.

— Ты говорил, что не любишь её.

Он сминает простыни в кулаках, прежде чем ответить:

— Мы с Фейт причинили друг другу боль, потому что не были теми, кто нужен был другому. Я был слишком зациклен на себе, чтобы относиться к Фейт с тем уважением, которого она заслуживала, а она не любила меня так, как мне того хотелось. Мы были неуклюжи, и многое сломалось, но это не значит, что какая-то великая история любви была разрушена. Мы с Фейт поговорили, теперь мы друзья. Могу тебя заверить: она меня не любит, а я — её.

Я ожидаю почувствовать ревность, но вместо этого мне становится просто грустно за него.

— Мне было всего восемь, когда отец отдал меня, — говорит он. — Я так отчаянно жаждал любви, что искал её повсюду. Прислуге, которая каждый день разжигала в моей комнате камины, приходилось постоянно менять график, потому что я начинал слишком к ним привязываться и умолял остаться со мной. По ночам, когда я должен был спать, я пробирался в конюшни и читал лошадям сказки, будто они были моими друзьями, хотя конюхи твердили, что это не так. Первые несколько лет после ухода отца я по ночам писал ему письма, подробно описывая всё, что сделал за день. Я думал, настанет день, мы воссоединимся, и он захочет узнать обо всем, что я пережил в его отсутствие. Но я перестал в это верить уже довольно давно.

Мне хочется протянуть руку, коснуться его, утешить, но я не могу.

— Мое признание в том, — продолжает Эммет, — что я вырос без семьи, в продуваемых сквозняками дворцовых комнатах, где моей компанией были лишь гувернантка, наставник да батальон игрушечных солдатиков. Всю свою жизнь я провел на коленях, выпрашивая крохи любви. Не