Сделка с розой - Саша Пейтон Смит

знаю. Я однажды пытался соблазнить ее безумную сестру, и это закончилось так плохо, что я был бы идиотом, пытаясь повторить это с другой девушкой из семьи Бентон. Окажи мне хоть каплю доверия. — Эммет кладет руку на плечо брата, но Брам сбрасывает ее и начинает мерить комнату шагами, словно зверь в клетке.

— Брам, пожалуйста, просто выслушай, — умоляет Эммет.

— Выслушать что, еще больше лжи?

— Пожалуйста, не кричи. Устраивать скандалы на вечеринках — это моя специализация, а не твоя.

— Я знаю, что той ночью вас не было в лагере, — говорит Брам, и Эммет каменеет. Ужас заполняет мой желудок, а приторный вкус чайного пирожного становится горьким в горле.

— Конечно, мы были… — пытается оправдаться Эммет, но Брам поднимает руку, требуя тишины.

— Хватит мне лгать, — кричит он. Затем он опускается на софу, за которой я прячусь. Я вижу только задники его туфель. — Пожалуйста, не лги мне, — повторяет он, уже шепотом. Я вспоминаю, что Эммет говорил о фейри — что Брам не способен лгать. Тонкая трещина проходит через мое сердце, когда оно разрывается за него.

Глаза Эммета наполняются слезами при виде того, как расстроен Брам. Я чувствую себя беспомощной, переполненной эмоциями; сердце колотится в горле так, будто я готова вывернуть наизнанку всё свое нутро прямо на дорогие ковры герцога Хинчингбрука.

Эммет глубоко вздыхает:

— Леди Айви просила меня помочь ей узнать тебя получше. Она неопытна. Я пожалел ее. Я надеялся, что если помогу ей, ты выберешь ее, а не Фейт Фэрчайлд.

— Ты мог бы просто сказать мне, что не хочешь, чтобы я выбирал Фейт.

— Должен был, я теперь это понимаю. Я вел себя глупо. Мне не хотелось, чтобы ты играл с моими игрушками.

— Где ты был в ту ночь? — спрашивает Брам. В его голосе больше нет гнева, только печаль.

— Я взял лошадь и повозку и отправился в гостиницу в Олтоне, чтобы утопить свою хандру в эле. Я ужасно стреляю, и мне не хотелось позориться на твоем дне рождения. Прости мою гордыню.

— Ты стреляешь не так уж плохо.

— Ты слишком добр, как всегда.

— А как насчет леди Айви Бентон? — спрашивает Брам.

— Понятия не имею. Вероятно, лежала в палатке, больная, как она и говорила. Если кто-то из слуг сказал, что она была со мной, они лишь плодили бессмысленные сплетни. Это было бы скандально, не так ли?

Брам тяжело вздыхает:

— Ты клянешься?

— Клянусь, — тут же отзывается Эммет. — Она совсем не в моем вкусе, такая изнеженная этой ее нелепой семейкой. — Гнев поднимается во мне, словно желчь. Не могу поверить, что он использует то, что я доверила ему по секрету, как оружие.

— Она чудесная девушка, — вступается за меня Брам.

— О, без сомнения, из нее выйдет идеальная невеста для тебя, но я никогда не смог бы быть доволен такой девушкой… — Он замолкает.

— Какой такой?

— Настолько нескладной.

Я вспоминаю прекрасную Фейт Фэрчайлд и то, как она ходит — словно плывет по воздуху. Гнев подступает к горлу. Я понимаю, что Эммет не может сказать Браму ничего, кроме «конечно, она мне не нужна», но это отвержение ощущается как нечто личное.

— А мне она нравится именно такой, какая есть, — отвечает Брам.

— Тем лучше. Идем, брат, давай украдем бутылку шампанского и сбежим с этой ужасной вечеринки. Мне совсем не весело. Здесь есть только одна хорошенькая девушка, и я ее уже имел. Мне скучно. — Снова Фейт. Всегда Фейт.

Брам встает, и Эммет подходит к кушетке. Слышится шорох ткани — он обнимает брата за плечи. Дверь за ними закрывается, оставляя меня одну в комнате с сердцем, которое бьется так, словно я только что пробежала милю.

Я стираю слезы ладонями, с такой силой, что, кажется, останутся синяки.

Эммет прав. Мы не пара.

Как только дверь с грохотом захлопывается, я вскакиваю со своего убежища, прижимаюсь ухом к двери, пока не убеждаюсь, что путь свободен, а затем бегу по коридору, обратно в самую гущу вечеринки.

Этой ночью, когда все остальные уже спят, я пробираюсь из коттеджа через дворцовые туннели к комнате Эммета. Надеюсь, в последний раз.

Свин встречает меня у потайной двери, виляя хвостом так сильно, что трясется всем телом. Эммет сидит за своим столом, читая при свете свечи. Увидев меня, он вздрагивает.

— Айви? — У него нет времени накинуть свою ледяную маску отчуждения. Он пристально смотрит на меня, словно пытаясь что-то найти. Его слова, сказанные днем, эхом звучат в моей голове: «изнеженная», «нескладная», «такая девушка».

— Всего один вопрос, а потом я уйду. Больше никогда не спрошу.

Он лишь кивает; в его глазах мелькает что-то темное.

— Ты серьезно говорил то, что сказал Браму? Что я не из тех девушек, которых ты мог бы желать?

— Не заставляй меня отвечать на это, — напряженно бросает Эммет.

— Пожалуйста, мне просто нужно услышать, как ты это скажешь. Дай мне точку, на которой я смогу остановиться, — хочется умолять мне, — и тогда, возможно, я перестану помнить, какими были твои руки в темноте.

Эммет смотрит в темное окно. Сегодня нет звезд.

— Ты выставляешь себя на посмешище, Айви. Брам будет замечательным мужем. Но мы с тобой? — Он вздыхает, и голос его звучит отчужденно. — Никогда не было никаких «мы с тобой». Прости, если я когда-нибудь заставил тебя думать иначе.

У меня складывается впечатление, что это заезженная речь, которую он произносил уже десятки раз перед такими же влюбленными и глупыми девушками, как я.

Грир Труммер

Когда мама впервые сказала мне, что я больше не могу общаться с Айви, я проплакала целую неделю. Потом она продала мою вторую любимую лошадь и пригрозила, что продаст и первую, если я позволю своим слезам помешать подготовке к сезону, так что плакать я перестала очень быстро. С мамой было невозможно выиграть. За восемнадцать лет я усвоила это достаточно хорошо. Она почти перестала бить меня, когда мне исполнилось шестнадцать, но иногда мне хочется, чтобы она начала снова. Ее психологические игры гораздо хуже, потому что их куда труднее предугадать.

Мама никогда не любила сестер Бентон. Они были настолько самодостаточны, настолько верны самим себе, и я думаю, это пугало ее, потому что мама не хотела, чтобы я была кем-то иным, кроме как ее идеальным маленьким солдатом. Я не знала, как выглядит настоящая семья, пока не села за обеденный стол Бентонов и не увидела, как они сплетничают и спорят об искусстве и философии. Никто не приказывал им говорить тише — это поразило