И посади дерево... - Владимир Константинович Печенкин

Ни чай, ни шутки Мелехина не развеяли молчаливую грусть бригадира.

— Да что с тобой сегодня, друг?

— Плохо, мистер Володя. Нет, мне хорошо. Дома плохо. Я в семье старший сын. После меня родилась сестра, ей сегодня исполнилось восемнадцать лет. А она еще не замужем…

— Ну и что? Если она похожа на тебя, то значит хоть куда девка!

— О, сестра красива, очень красива. Но ей восемнадцать. Понимаешь, восемнадцать! А она не замужем.

— Вот заладил! Так выдайте ее, и весь разговор. Парней у вас мало, что ли?

— Парни есть — денег у отца нет. Жениху надо бакшиш дать за невесту, приданое. Не меньше четырехсот рупий, такой у нас обычай. Где их взять? В Бхилаи мне посчастливилось найти работу, и сейчас я получаю сто пятьдесят рупий в месяц. Но до этого я долго не мог устроиться, сам жил как придется и не мог помочь семье. Бедная сестренка… Когда девушке восемнадцать, она уже старая, никто ее не возьмет.

Если у бедняка родилась дочь, семья опечалена. Отец начинает экономить во всем, откладывая пайсу за пайсой на бакшиш.

Славный парень этот Гурнани, и жаль, что ничем нельзя помочь его «старой» девочке-сестре. Владимир Александрович помнит, как в первые дни совместной работы случилась у Гурнани оплошность. Тогда ставили мощный мотор на доменной печи. И Гурнани в спешке вогнал английский болт в винтовое отверстие русского статора, чем безнадежно испортил резьбу. Для бригадира сборщиков ошибка непростительная. Мелехин здорово разозлился и так глянул на Гурнани, что тот весь съежился. И после этого случая неделю обходил Мелехина стороной. А потом подошел сам и задал вопрос, поразивший «мистера Володю»:

— Скажите, почему вы тогда меня не ударили?

— Что ты, Гурнани! Разве можно человека бить! Рассердился на тебя, это верно. А ударить и в мыслях не было.

Бригадир облегченно вздохнул и просиял милой своей улыбкой.

Гордый парень, рабочая душа. Но вот надо же — ждал побоев от советского специалиста! Да, плохо у них с политграмотой.

К русским друзьям они относились с уважением, Советским Союзом гордились, радовались его достижениям:

— Мистер Володя, ваш спутник опять в космос полетел!

Раз приходит Мелехин в цех, а ему навстречу бегут обмотчики, тормошат, руки жмут:

— Москва! Гагарин!

— В чем дело, ребята? Вы что-то путаете опять, не Гагарин, а Гаганова у нас…

— Гагарин! Москва!

От них и узнал Мелехин, что Советская Россия послала на разведку в космос первого в истории человечества летчика-космонавта Юрия Алексеевича Гагарина. Они радовались вместе — коми из далекой северной деревни Вадер и индийские рабочие из Бхилаи.

Уважали русских, гордились их страной, а все же до конца понять не умели — невообразимы им наши порядки. После двух лет работы на их заводе, когда и второй контракт истек, убедили Владимира Александровича остаться еще на год:

— Поймите: новый человек пока еще обживется… А у вас авторитет, у вас знание местных условий.

Остался. И за три года не смог убедить своих друзей-обмотчиков, что в Советском Союзе бесплатно учат в средней школе, техникумах и институтах. Что больных лечат тоже бесплатно. Что советские рабочие покупают телевизоры, радиоприемники, ездят отдыхать на курорты по путевкам профсоюзов, получают от государства квартиры. Не верят:

— Мистер Володя, кто же станет лечить бесплатно?

Объяснял:

— К примеру, ваш Рау-заводчик — он кладет все прибыли в свой карман. А у нас заводчиков нету, все прибыли идут для потребностей самих трудящихся.

Нет, не верят. Хоть и не спорят, из вежливости, но по глазам видать — сомневаются.

— Мистер Володя, разве можно, чтобы директор завода и его рабочий жили в одном доме?! Наверное, рабочий прислуживает у сэра директора и за это ему разрешают жить в подвале?

Непостижима им наша жизнь, как непостижима и Мелехину, например, их убежденная вера в аллаха или Будду. Казалось, что советские специалисты и их ученики живут в разных измерениях…

8.

У Клавдии свой календарь, отличный от всех календарей мира тем, что исчисление в нем ведется не «от», а «до» — не от начала эры или эпохи, а до возвращения на Родину. Начат он был, когда муж подписал третий годовой контракт, и до отъезда домой оставалось 417 дней.

Истекал уже и третий год. Владимир Александрович все чаще заглядывал в численник жены — сколько там еще осталось? В душные тропические ночи снился ему цех — не этот, бхилайский, а родной, тагильский, электроремонтный. И там и здесь вложены его труды, смекалка, знания. Но у тагильских машин он оставил еще и юность, деля со своим народом тяготы войны, радость победы, кипучие мирные будни. Там, только выйди из проходной, видны горы и леса прохладного Урала, там понятны речь, мысли, настроение людей. Там Родина. Тагильский цех воспитал рабочего Мелехина — советский специалист Мелехин ввел в строй бхилайский цех, отдав ему частицу своей щедрой души. Бхилайский завод уже дает сталь, и его электроремонтное хозяйство — воплощение мелехинской мечты, хотя и в миниатюре. Потому что ведь мечтается всегда о большем.

И вот в Клавдином «спецкалендаре» зачеркнуто красным карандашом последнее число.

Обмотчики, ставшие за три года добрыми друзьями, пришли прощаться со своим экспертом «мистером Володей». Инженеры-индийцы не пришли. Русского мастера они очень уважали, но негоже чинам администрации присутствовать в обществе простых рабочих: здешние разграничения четки и строги, нарушать их никто не отважится. С рабочими пришли их жены. Они слышали много хорошего о простом и добродушном «мистере». И о его «миссис», которая, как говорят, у себя на Родине тоже работает обмотчицей. Подумать только!

Жены — почти девочки. В Союзе такие еще учатся в школе. А здесь — уже ребенок на руках, за юбку держится второй, а то и двое сразу. Как же иначе, если в восемнадцать лет девушка — «старая дева».

Домой летели на нашем родном Ту-104. И в салоне самолета тоже все было наше — от могучего гула турбин до обеденного меню. Говядина, вкусная, душистая русская говядина! Не сравнится с нею ни индийская, ни австралийская, да и никакая другая! Ржаной хлеб! Чисто ржаной! Три года не видели! А редька, тертая редька! Навертывается слеза от ее сочной крепости, от долгожданной встречи с русскими яствами.

Впереди сидят, откинувшись на мягких сиденьях, два англичанина. Тоже летят домой, в Лондон, через Москву. И тоже довольны, хотя по-британски сдержанны. К ним подходит стюардесса, на подносе сияют прозрачно рюмки. Англичане оживились:

— Русская водка! О!

Пьют, закусывают зернистой икрой, нюхают черный хлеб. Крякают, улыбаются — британская чопорность отступает перед русским напитком.

Домой, домой!.. Вот внизу уже