И посади дерево... - Владимир Константинович Печенкин

у них новый завелся, надо будет после смены спросить, пускай расскажут. Смеется и Сергей Николаевич Ерохин — он у них, как обычно, за старшего. Когда Ерохин улыбается, он не выглядит пожилым, хотя годы его пенсионные почти. Завидя меня, Сергей Николаевич вопросительно вскидывает голову: мол, как там у вас с мойкой? Киваю молча: все в порядке, сделаем в срок.

Сергей Николаевич и так не сомневается в нас, конечно. Меня знает давно, а уж Витю-то… Витя Бондырев — сын Сергея Николаевича. Что ж, пусть наш электроремонтный — не основной цех, вспомогательный, но и у нас есть свои рабочие династии. Передают гены трудолюбие или нет, но в данном случае ясно, чье оно наследство — Витина умелость в любом занятии.

Ну а сам Сергей Николаевич? Он от кого унаследовал честную рабочую душу? Без отца ведь вырос…

1.

Вырос Сергей Ерохин на золотоносной земле — в поселке Висим еще демидовские крепостные приискатели мыли-добывали на речных берегах рассыпное золото и платину.

Отец умер, когда исполнилось Сереже шесть лет. Мать, Матрена Евстифеевна, нанялась тогда в старательскую артелку и стала одна подымать на ноги пятерых детей. Хозяйство свое вдовье вела умело, семью держала строго. Не окриком, не битьем детей в люди выводила — собственной расторопностью, хозяйским радением пример подавала, ненарочито, исподволь учила, как надо дело видеть, как надо его исполнять.

Один-единственный раз довелось Сергею увидеть, как его добрая, всегда со всеми ровная мама, не сдерживая гнева и обиды, ударила по лицу сына Петра. Тот материнский удар до глубины души потряс пятнадцатилетнего Сережу. Впервые он тогда услышал большое и короткое слово — честь.

Двадцатилетний Петр в ту пору здоровенным вымахал парнем, на прииске тяжелую породу лопатой как пух ворочал. А после работы в поселке какие парню развлечения? Ну, пройдут по улице с гармошкой да с частушкой, к девкам на посиделки зайдут. Либо в карты поиграть засядут. Вот и Петька повадился ходить в сапожную мастерскую, через дорогу от дома, где вечерами мужики да парни скуки ради в «очко» резались. На деньги — «для интересу». Семья ерохинская небогато жила, и спервоначалу Петька играл «по маленькой». Но игра затягивала, манила слепой удачей. Проигрыши от матери скрывал, только еще жарче на прииске лопатой орудовал, чтоб заработать поболе. Но случилось раз — крупно ему повезло. В ту ночь затянулась игра до рассвета. Карта шла Петру «фартовая», счастливая.

Вернулся Петр домой — улыбка до ушей. Мать уж давно поднялась, на сеновале сено корове скидывала.

— Петр! Где пропадал?

Сын унял ухмылку, притворно зевнул:

— Так, в картишки с парнями перекинулись… — Но радость удачи распирала парня, улыбка опять расплылась на круглом лице: — В выигрыше я, мама! Пофартило! Во, погляди-ка!

Рыжие мятые рубли, зеленые трешки топорщились в широких ладонях сына, блестели медяки и серебро.

— На, держи, мать! Тут знаешь сколь!.. Да ты глянь!

Но мать не на деньги — на сына глядела пристально.

— Сынок, а ты кто ж такой?

— А? Ты это про что, мама?

— Кто ты, спрашиваю? Какого роду? Из работяцкой ли семьи? Али из тех, кто чужим сыт и пьян? Какие деньги ты мне, матери, принес?

— Мама, да не украл же я их! Выиграл! Ну, пофартило, счастье мне такое выпало!

— Счастье — это когда уважение от людей и честный заработок в дом несешь. Другого счастья знать не хочу. И ты нашей чести марать не моги! Неси сейчас же назад! Отдай тем, кто деньги эти заробил. Неси!

— Мама! Судьба ведь мне их подарила! По нашим-то достаткам да экие деньги, и отдать вот так, за здорово живешь?! Как хошь ругай — не понесу!

И тогда в утренней тишине двора хлестко прозвучала пощечина. Покраснел Петр как кумач. Глядя в землю родного двора, дрожащей рукой сунул деньги в карман и, сутулясь широкой спиной, пошел к воротам. Через улицу к сапожной, где еще не все разошлись, докуривали, огорченно матерились обыгранные мужики.

Сережа, сидя в избе у окна, видел всю эту историю. Мама ударила, за что же?! На те деньги чего бы купить можно! Не краденые же! Мама говорит: честь… Выходит, честь и денег дороже? Мама носит платье латаное, у младшей сестренки Олютки ботиночек нету… А мама смогла ударить Петра — за те деньги… Честь!..

Вернулся брат. Прятал глаза, торопливо одевался на работу.

— Ты чего же не евши-то наладился? — обычным своим голосом спросила мать. — Садись к столу, молока парного сейчас налью.

— Некогда уже, спасибо, мама.

С порога Петр еще обернулся, глянул на мать прямо:

— Спасибо, мама.

Больше в сапожную не ходил.

2.

Мать сызмальства приучала: что бы ты ни делал, даже если работа и не глянется тебе, а все равно исполняй ее так хорошо, как только можешь. И тогда будет тебе от работы радость: вот, мол, сумел я, сделал.

Поклон им низкий, тем отцам и матерям, что сумели передать детям бесценное богатство — добросовестность. Вырастут дети, и неведомо, как сложатся их судьбы, но если привыкли не бояться труда, то и ничто не испугает их на жизненном пути, любые трудности будут одолимы: горе ли, война ли, мечты ли не сбылись. Все выдержат и пересилят привыкшие к труду.

Сергею Ерохину труд не в тягость. Учеба поэтому легко давалась. После шестого класса поступил в трехгодичную школу горнопромышленного обучения, где ученикам предоставлялось питание — пусть маме чуток полегче будет.

И вот в 1932 году на прииске «Красный Урал» началась самостоятельная жизнь Сергея Ерохина, обмотчика электрических машин. Здесь началась его дружба с электромоторами, настоящая дружба, когда обе стороны не таятся, открывают свои тайны. Сергей показывал моторам, что он знает о них из школьной программы. А те в ответ открывали то, что он пока еще не знал. Всякая настоящая дружба — плодотворна. Потому вскоре и был присвоен Сереже даже для старых рабочих высокий разряд — седьмой, В его-то годы!

Навсегда помнится немудреный приисковый электроцех, рабочая колыбель обмотчика Ерохина. Помнятся радости больших и малых успехов, тем более радостных, что заслужены они. Помнятся и обиды, которые тем больнее, что не заслуженны. Давно, давно все это было…

3.

Старый деревянный Нижнетагильский вокзал провожай в армию новобранцев. Солнце несмело выглядывало из-за облаков, золотило пожелтевшие липки на привокзальной площади. Двухрядка хрипло и весело наяривала знакомый мотив, и кто-то пьяненько, не в лад пел: «Как родная меня мать пр-ровожала — иэх!..» Отъезжающих сыновей и братьев напутствовали:

— Гляди, служи ладом. Чтоб все там как следоват, понял? Время нонче мирное, незаметно служба пройдет.

Шел