И посади дерево... - Владимир Константинович Печенкин

высоты. Окончена штурмовая работа. Володя улыбнулся и мгновенно уснул, стоя, склонясь на железный швеллер, под этот приятный рабочий звук…

И вдруг… Мелехин сразу разлепил тяжелые веки. Тишина. Все, кто был на площадке, замерли. Рука Кулакова дрожала на выключенном рубильнике. Генератор снова пробило…

И еще двое суток… Прошли они словно в тумане. Смутно помнились поиски места нового пробоя, тяжелый паяльник в руке, пальцы автоматически накладывают изоляцию на секции обмотки… Хриплый голос Кулакова… Временами сознание проясняется, остреет, контролирует — все ли правильно. И опять туман, и пальцы привычно натягивают изоляцию, чтобы легла плотнее, надежнее. Сменяются девчата, остается Мелехин.

На этот раз генератор пошел надежно. Долго слушали, почти не дыша, его ровный уверенный гуд. Да, теперь все в порядке, доменная печь будет давать чугун. Девчата растолкали, растормошили Володю и увели в общежитие.

Спал беспробудно почти двое суток, парни уж беспокоиться стали. Но в любой момент вскочил бы, если надо… Надо! О себе в то время не думалось. Просто — надо работать здорово, не жалея сил, потому что война. Мысль о поощрениях, о льготах не приходила в голову. Какие поощрения, когда война! Только обидно было: почему немец так прет? Почему его так трудно выбивать с нашей земли? Ведь наша она, земля-то! И на фоне фронтовых сводок заводские будничные подвиги казались никакой не героикой, а обидным сидением в глубоком тылу, когда другие воюют, ежеминутно рискуя жизнью. А тут еще приехали на завод ребята и девчонки из освобожденного нашими войсками Ворошиловграда, с бывшей оккупированной территории. Они по-рассказывали, что творят фашисты и с какой отвагой бьют их наши, как теперь перешли в наступление и жмут немца. И вообще, что оно такое, война. Наслушавшись их рассказов, Мелехин и кое-кто из его приятелей пришли к заключению, что им, которым уже по 17—18 лет, негоже отсиживаться, а надо на фронт, бить врага самолично. Может, они хоть на день приблизят нашу победу. И вообще, на заводе им нечего терять, кроме разве продовольственных карточек. А на фронте кормят без всяких карточек.

Пошли в военкомат, добились до самого военкома.

— Просим направить добровольцами. На фронт хотим.

— На фронт? А сколько вам лет? О, уже восемнадцать! — военком удивленно посмотрел на маленького Мелехина. — Где работаете? Так. А начальник цеха дал согласие на ваш уход в армию?

В те времена начальник цеха имел большие права в таких вопросах. Бо́льшие, чем директор завода. Никакого согласия он, конечно, не давал, даже не догадывался, что его хлопцы собрались воевать.

— Идите, — сказал военком веско. — Надо будет — вызовем.

Стали ждать. Но в военкомат все не вызывали. Забыли, что ли? Или адрес неправильно записали? Да в конце-то концов сколько можно ждать! Там же бои идут, там пополнение нужно! Вон в сводках Информбюро сказано опять: ведут наступательные бои, заняли населенные пункты…

И решили проще: махнуть рукой на нечуткий военкомат и ехать на фронт самостоятельно. Явятся на передовую, так ведь не выгонят же их назад, когда там каждый боец на счету.

Вполне квалифицированные рабочие, в житейских делах оставались они наивными мальчишками. И отъезд «на войну» вышел смешным и глупым. Принакопив сухарей, пайковой селедки, кусочки сахару, отправились на ночь глядя к пригородной станции Смычка. Благо в тот вечер ни экстренных работ, ни погрузки снарядов не предвиделось. Сначала издалека «вели наблюдение за объектом». Потом с независимым видом вышли на пути и так, между прочим поинтересовались у первого встречного сцепщика:

— Куда вот этот состав идет?

— Этот? Кажись, в Кушву.

— А-а. Закурить у вас не найдется? Нету? А какой состав идет в западном направлении?

Сцепщик повертел головой, соображая, где оно, западное направление.

— А вон порожняк на четвертую путь подали, он на запад, должно. Вам-то куды надо? В Шайтанку, что ли?

Что-то ему соврали, степенно отошли. В сумерках между вагонами прокрались «на четвертую путь», юркнули в пустой вагон и дверь задвинули.

Сначала ждали отправления стоя, переминаясь от нетерпения. Но состав все не трогался, и они сели на грязный пол. Потом стали подремывать. И совсем уснули, убаюканные темнотой, свистками путейцев, шумом пробегающих составов.

Разбудил скрежет отодвигаемой двери. Было позднее утро. Летнее солнце лилось на красные, с белыми надписями вагоны, блестело на рельсах. В светлой рамке двери стоял начальник их мастерской и энергично ругался. Его смуглое лицо побагровело от возмущения. Когда, виновато пряча глаза, вылезали из вагона, Анатолий Петрович выдал им по подзатыльнику и повел на завод. Анатолий Петрович ругался полдороги, потом устал и замолк. У дверей мастерской сказал:

— Идите работайте, не могу я сейчас разговаривать с вами, оболтусами. Сейчас я могу вас отлупить. На смену опоздали! Потом вызову.

Вызвал, когда остыл. Говорил спокойно и убедительно, как с задурившими сыновьями.

— Здесь вы нужны позарез! Поймите, кто же будет работать, кто? Вам честь такая — все электрохозяйство завода в руках своих держите, а вы…

Больше на фронт не бегали. Прав Анатолий Петрович Треско, на заводе они нужны и тяготы военного времени честно делят с солдатами.

В весенние разливы, в летние дожди мастерскую заливали подпочвенные воды. У подножия стен крошился кирпич, коробился деревянный пол. Однажды, в апреле или в мае, когда проветрилось и подсохло помещение, надумали электроремонтники перестилать полы. Выворачивали ломиками подгнившие доски, заменяли новыми.

— Ребя, глядите, что я нашел! Чур, на одного!

— Что это? Тряпица какая-то?

Товарищи окружили парнишку-обмотчика.

— Не тряпица, а… Э, да тут деньги! Кто-то из работниц догадался:

— Да уж не Володи ли это Мелехина бумажник? Володь, иди-ка сюда!

Это был он, своими руками сшитый, пропавший в февральскую ночь бумажник. Он выпал из кармана спящего хозяина, провалился сквозь щель под пол, да так и пролежал там больше года. Водой смыло надписи на документах, раскисла бумага, драгоценные продовольственные карточки, из-за которых парень чуть «концы не отдал», превращались от прикосновения в бурый кисель. Деньги — шесть синеньких десяток — скукожились и еще больше посинели.

— Ох и раззява ты, Володька, — сказала работница.

Мелехин отнес деньги в сушку. Потом ему обменяли десятки в Госбанке.

Нет, не было в цехе воров.

3.

В то замечательное утро Володя возвратился в цех и только переступил порог:

— Победа!!!

Не сразу сообразил, как это — победа? Что — победа? В соревновании, что ли?

— Ребята, война кончилась!!!

Странно, но не укладывалось, как это может когда-нибудь кончиться война. Хотя только этой мечтой и жили. «До войны» — это было что-то далекое, как будто и не настоящее, словно детская сказка. Вся «взрослая» жизнь и началась и