Куда мы денем тело? - Кен Джаворовски

– Ты можешь остаться?

– Конечно. На сколько захочешь.

– У тебя есть монеты, Лиз? – спросил он. – Мы бы посмотрели вместе.

* * *

Когда мне исполнилось восемнадцать и я раздумывала, стоит ли гнаться за мечтой, я не решилась оставить отца одного. Ему оставалось до пенсии несколько лет, он работал в отделе дорожного строительства, холодными зимами посыпал дороги солью, а в жаркие летние месяцы укладывал асфальт. Возрастные болячки уже начинали изматывать его. В день школьного выпускного я сказала ему, как волнуюсь по поводу своего будущего. Он выслушал мои страхи, потом вдруг проявил откровенность:

– Лиз, я никогда раньше не просил тебя заткнуться.

– Просил. Миллион раз.

– Ну, это было не серьезно.

– Очень даже серьезно.

– Так вот, заткнись и послушай меня: уезжай из Локсбурга. Займись своей музыкой. Твоя музыка – это… – На мгновение он остановился. Делиться своими чувствами ему было не свойственно, и я поняла, что он ищет способ выразить свою мысль. – Она прекрасна, Лиз. И ты прекрасна. Когда я слышу, как ты поешь, я… о боже… Прости. Не могу подобрать нужные слова.

– Это замечательные слова, – сказала я и обняла его.

Через две недели он помог мне переехать в Филадельфию. В годы моего отсутствия мы часто разговаривали по телефону. Я рассказывала ему о своих концертах, а он – о своей коллекции монет, о локсбургских сплетнях. Раз или два в год он удивлял меня визитом, который точно был ему не по карману. Иногда я посылала ему старую монету, купленную в ломбарде, из-за чего потом неделю приходилось пропускать обед.

Несколько лет назад он начал упоминать о подруге, с которой иногда ходил ужинать. Ее звали Имоджен.

Они познакомились в церкви.

* * *

– Если не считать религиозных гимнов, я от музыки не в восторге, – сказала Имоджен, когда мы впервые встретились. Я приехала домой на Рождество, и мы сидели за обеденным столом, пока папа был на кухне. – Но папа говорит, что твои песенюшки очень милые.

Это слово, «песенюшки», царапнуло мне ухо, как длинный ноготь – школьную доску. Мой отец никогда не сказал бы «песенюшки», да еще милые. Но у Имоджен было свойство бросаться шальными словами, в которых таилась насмешка, даже если звучали они вроде бы вежливо. Я пропустила эту реплику мимо ушей, как и дюжину других замечаний, какие она сделала за мои три дня в Локсбурге.

Оглядываясь назад, я думаю, что признаки болезни были у папы налицо, и злюсь на себя, что не обратила на них внимания. Однажды папа не мог войти в дом. Мы ему открыли, а потом выяснилось, что ключи лежат у него в кармане. Его неустойчивость и провалы в памяти я списывала на стресс или простую забывчивость и сказала себе: когда вернусь летом, обязательно отвезу его на обследование.

Через месяц после Рождества Имоджен и папа отправились в мэрию, чтобы в день ее рождения пожениться. Он сказал мне, что это была его идея, хотя без особой уверенности в голосе. Вскоре на мои звонки стала отвечать она и обычно говорила, что отец занят и взять трубку не может. Через полтора года он очутился в Хиллвью. Я узнала об этом, только когда позвонила домой и она сообщила мне о его недавнем диагнозе. Теперь она жила в нашем доме вместе с Чезом, ее сыном от первого брака, который переехал к ней.

Вскоре я вернулась в Локсбург и сняла старый дом, где по сей день живу. В первую неделю я заехала в дом своего детства, забрать свои старые вещи. Имоджен как раз выходила. Я поздоровалась и сказала, зачем пришла. Она покачала головой.

– Извини, но не сейчас, – сказала она. – В следующий раз, если захочешь зайти, прошу заранее позвонить.

– Я в этом доме выросла, – возразила я. – С какой стати я должна кому-то звонить?

– Ты не живешь здесь уже десять лет, милочка. Все изменилось. Теперь это мой дом, и тебе нельзя в него заходить без моего разрешения.

– В чем дело, мама? – спросил Чез, выходя и запирая за собой дверь. Пузатый, похож на Бэби Хьюи, высокомерия хоть отбавляй, это меня сразу зацепило, едва я услышала его поганый голос. Еще меня выводили из себя его рубашки: всегда на дюйм короче, чем надо, так что задирались и выставляли напоказ его волосатый живот.

– Все нормально, Чез, – сказала Имоджен. И они уехали на папиной машине.

Я позвонила знакомой-адвокату со времен моей работы в Филадельфии, и она сказала, что вариантов много, только один хуже другого.

– Побороться с ней, конечно, можно, – сказала адвокат. – Но тебе это дорого обойдется. И она будет тянуть время. Или продаст все, что есть в доме, а деньги спрячет. О какой сумме вообще идет речь? Сколько стоит такой дом в Блоксбурге?

– В Локсбурге, – поправила я. Да, адвокат оказывала мне услугу, давала бесплатную консультацию, но меня раздражало ее снисходительное отношение столичной штучки к жителям маленьких городков. Ведь у нас деньги совсем не те, что в большом городе. Здесь за тридцать баксов ты в холодную зиму получишь две недели тепла, иначе у тебя лопнут трубы. А в клубах Филадельфии я видела, как люди тратят столько за один напиток, да еще половину стакана недопивают.

Я сказала:

– Это прекрасный старый дом. Три этажа. Таких в Локсбурге немного. Но дело не в деньгах. Тут…

– Дело принципа, – докончила за меня она. – Ясно. В таком случае принципы обойдутся тебе в пару тысяч долларов, это адвокат и сбор документов. А суды в Пенсильвании обычно берут сторону пожилых дам с больными мужьями, так что ты сразу в проигрышном положении.

С тех пор я стараюсь Имоджен избегать. К отцу она ездит редко. А когда приезжает, отцу как-то не по себе, это мне сказала медсестра. Как-то сестра вошла в комнату и увидела, как Имоджен грубо схватила отца за руку, а потом его же обвинила: мол, он повел себя с ней агрессивно.

Я потихоньку накопала кое-какую информацию насчет Имоджен. Она из Спрингера, городок еще меньше Локсбурга, в получасе езды. Скоро я выяснила, зачем ей понадобилось ездить сюда в церковь: кто-то сказал мне, что в Спрингере пожилых холостяков нет, вот она и приехала в Локсбург поохотиться.

Возможно, отец неправильно оценил ситуацию из-за болезни. А может, ему просто было одиноко.

Человеку одиноко – разве он в этом виноват?

* * *

Я была настолько выбита из колеи, что даже не принесла папе монеток, и мы начали разглядывать уже лежавшие на столе. Через несколько минут мы