Куда мы денем тело? - Кен Джаворовски

из тех аутистов, что в «Человеке дождя». Ты же не суперумный в цифрах или в чем-то вроде этого, так?

Я покачал головой – особыми успехами в математике я не отличался. Он посмотрел в зеркало заднего вида.

– Да, это, наверное, отстой. Типа никаких плюсов у тебя нет. Ты типа больше дебил, чем аутист, да? Разница есть?

Дэн свернул на Брайс-авеню, в сторону от моего дома. Я хотел сказать ему, чтобы он отвез меня домой, потому что мне не нравится в машине, которая быстро едет, а сзади очень жарко. Потом он резко свернул на Эджвуд-авеню, и я заскользил по сиденью – сидел, обхватив себя руками, – и ударился о дверь.

– Черт, Рид, я не нарочно! Честное слово!

Когда я чувствую, что надвигается «большой припадок», я стараюсь не допустить его, думаю о том, что меня беспокоит и как справиться с этой проблемой. Но сейчас меня беспокоило многое, выбрать что-то одно не получалось. Вот эти проблемы: я не хотел быть рядом с Дэном. Не хотел быть в этой машине. Машина ехала быстро. В ней было жарко. И хуже всего: когда Дэн наконец затормозил, он остановился перед бейсбольным стадионом имени Трумэна. А это место мне не нравится.

Я крепче обнял себя за плечи, прижал порез на предплечье и начал мурлыкать – иногда это тоже помогает.

– Помнишь это место, Рид?

Я старался не ходить мимо этого поля и вовсе никогда о нем не думать. Но вот мы оказались здесь, Дэн заговорил о бейсбольной команде, и скоро я заткнул пальцами уши, чтобы его не слышать.

ЭТО РАССКАЗ О ТОМ, КАК Я ИГРАЛ В «ЛОКСБУРГСКИХ БУЛЬДОГАХ»

Я немного играл за нашу школьную бейсбольную команду «Бульдоги». Не потому что хотел. Но есть требование: каждый ученик должен хотя бы год отыграть в какой-то команде. Я не хотел играть в американский футбол, футбол или волейбол, поэтому выбрал бейсбол. Я мог ловить мяч на тренировках, но не в игре, и не мог попасть по мячу битой – мяч летел слишком быстро, и казалось, что он меня сильно ударит. Потом в команду пришел Дэн Мэллой, и все стало еще хуже. Обычно «Локсбургские бульдоги» выигрывали часто, но в тот год дела у команды шли плохо. Игроков не хватало, их едва набиралось на команду, и все должны были играть в каждом матче. Первые два домашних матча мы проиграли всухую «Пайнмаунтинским святым» и «Маршаллтаунским рыцарям».

На нашем бейсбольном стадионе зрители сидели на двух сдвинутых одна к другой трибунах, рядом с нашей скамейкой, и зрителей мы видели и слышали. Мама тогда работала в приемной больницы Локсбурга и была там занята до шести – как раз когда начинались наши игры. Поэтому она приезжала к середине игры, следила за ней с трибуны и кричала: «Давай, Рид! Все получится!» А когда у меня не получалось, она говорила: «Не страшно, сынок! В следующий раз получится! Ты стараешься, вот и молодец!»

Третью домашнюю игру мы играли с «Шамокинскими индейцами» – нашими главными соперниками. Пришел мой черед отбивать. Мамы еще не было. После второго удара отец Дэна, Джек Мэллой, крикнул с трибуны: «Господи! Неужели трудно махнуть этой чертовой битой!» Я промахнулся в третий раз, и он застонал и зашипел от разочарования. С той минуты все изменилось. Остальные игроки стали хуже ко мне относиться, а родители на трибунах громко вздыхали всякий раз, когда подходила моя очередь отбивать или когда я не мог поймать мяч на поле. Раньше другие ребята иногда похлопывали меня по плечу либо желали удачи, но после того дня некоторые просто уходили в туалет или отворачивались, когда я выходил на площадку.

Когда я взялся за биту в следующей игре, отец Дэна сказал: «О-о, сейчас будет цирк». Я и правда промахнулся, и отец Дэна бросил свой стаканчик с газировкой на землю. Потом появилась мама, и он уже сидел молча.

Я хотел выйти из команды, но мама сказала: «Мы не слабаки, Рид». Я хотел сказать, что у меня болит живот, но мама взяла с меня обещание никогда не врать, и врать я не стал.

Но с каждой игрой мне это нравилось все меньше и меньше, и я ждал, когда сезон закончится. Последняя игра, снова с Шамокином, шла на равных. Джек Мэллой был на трибунах, и я вдруг заметил: он показывает на меня другому отцу и что-то шепчет, а тот кивает и хмурится. Когда я взял биту, Джек Мэллой громко сказал: «Ну, этот малый сейчас нам поднасрет». Кто-то засмеялся, кто-то что-то согласно буркнул.

Джек Мэллой не заметил, что мама только что пришла. Она стояла в сторонке, и никто ее не видел.

Мама громко спросила:

– Что ты сказал?

И все замолчали. Даже другая команда остановилась.

– Я тебя спрашиваю! – вскипела мама.

– Тайм-аут! – объявил судья и подошел к трибунам. – Что такое, уважаемая? – обратился он к маме.

Но мама подошла прямо к трибуне, остановилась перед ней и уставилась на отца Дэна.

– Я с тобой говорю, Джек Мэллой. Что ты сказал о моем сыне?

Джек Мэллой что-то проворчал и отвернулся.

– Боишься посмотреть мне в глаза, трус?

Стало совсем тихо.

Мама ждала ответа.

Потом сказала:

– Мне говорили, что ты и раньше плохо отзывался о Риде, но я не верила. Я тогда ответила: «Ни один мужчина не скажет ничего плохого ребенку, который играет в бейсбол».

Мама посмотрела на остальных родителей:

– И никто из вас не вступился за моего мальчика? Тут все трусы?

Все потупились, одни смотрели на поле, другие на свои руки, третьи просто в небо.

Мама ждала ответа, но все молчали.

Она смотрела на них очень долго. Я видел, что другие ребята из команды разглядывают свои бутсы или перчатки, еще что-то, лишь бы не смотреть в мамину сторону.

Потом мама повернулась спиной к родителям, посмотрела на меня и сказала:

– Давай, Рид. Покажи, на что способен.

Судья вернулся на свое место за спиной ловящего, а я вошел в круг. Будь это в кино, я бы шибанул мяч за трибуны и принес своей команде победу. Только жизнь – это не кино, как бы сильно тебе этого ни хотелось, даже если ты точно заслуживаешь лучшего. И бросающий бросил мяч, я взмахнул битой – и промахнулся. Он бросил снова, я вскинул биту снова – и снова промахнулся. А когда он бросил в третий раз, я так старался попасть по мячу, что при замахе потерял равновесие и упал на руки и колени.

Подошел судья, зацепил меня под