Измена - дело семейное - Аника Зарян

слушай никого, они специально тебя против меня настраивают. Я твоя мама, а эти люди тебе никто! Пойдем со мной.

- Они моя семья. – он обводит взглядом Пашу, меня, Веронику. – А тебя я не хочу видеть. Ты мне всю жизнь врала.

- Не врала! Не врала. Я...

- Я с тобой не пойду. Я не хочу, чтобы у меня была такая мама. Уж лучше вообще никакой мамы, чем ты!

- Что ты такое говоришь, Алёшенька! – всплескивает руками Людмила Ивановна. – Нельзя так говорить с мамой. Она тебя рожала!

- Лучше бы не рожала! – выговаривает медленно, почти по слогам. Закрывает глаза, смахивает со щеки слезу. – Лучше бы я вообще не родился. Я ошибка. Меня не должно было быть.

Он такой бледный, такой потерянный. А ведь еще недавно, еще месяц назад его мир был прост и понятен.

Наш мир. Был прост и понятен...

- Лёша!

- Сынок!

- Лёша, что ты такое говоришь?

Все смотрят на мальчика. Я – на свою дочь, которая вдруг начинает громко всхлипывать.

- Правду. – низким, глухим голосом продолжает ребенок. – Без меня всем бы было лучше. Правда, Вероник?

Закрывает глаза и выдыхает:

- Пап, давай поедем домой, пожалуйста.

Глава 31

Лера не поехала домой со всеми. Сказала маме, что договаривалась со Светой. Потом стояла у травмпункта, смотрела, как машина дяди Паши растворяется в вечернем потоке, и чувствовала, как почва окончательно уходит из-под ног. Как будто пружина, которую сжимали годами, вот-вот сорвется.

Не было больше сил играть роль старшей, сильной, понимающей. Той, что держится ради других, хороня свою боль, свои желания.

Отступила к каменной стене больницы. Запрокинув голову, посмотрела в бесцветное небо и вынужденно призналась самой себе, что провалилась. По всем фронтам. Как дочь, как сестра, как человек, который должен был хоть что-то предвидеть, что-то исправить, предотвратить, но не смог. И от осознания своего полного краха к горлу подкатила тошнота.

Она закрыла глаза, но легче не стало. Перед веками, как на экране, мелькали обрывки сегодняшнего дня: испуганное лицо Алёши, истерика Вероники, нахмуренные брови дяди Паши, усталые глаза мамы, полные новой, непонятной Лере решимости.

И за всем этим – её собственная беспомощность.

Всё, что она взвалила на себя и тащила годами: груз своего молчания, груз отцовской лжи, груз ответственности за мамино счастье, за младшую сестру, чьё детство хотелось сберечь, продлить, не дать ему разбиться так же, как разбилось её детство – всё это внезапно стало неподъёмным. Плечи сгорбились от невидимого напряжения, спину свело спазмом.

Она безумно хотела скинуть его. Хотела, чтобы хоть на несколько часов её никто не знал, не звал, не ждал от неё решений, силы, понимания.

С трудом достала из кармана джинсов телефон. Нашла контакт «Светик».

Набрала.

Представила уютную Светину квартиру на Бассейной, заботливое лицо подруги, вопросы во взгляде Макса, который наверняка остался у неё с ночевкой. Представила, как будет сидеть там, на краешке чужого дивана, кутаясь в чужой плед, и снова будет пытаться казаться сильной, объяснять, делать вид, что держится. А внутри будет та же пустота, тот же хаос, тот же непрекращающийся вопль.

Нет. Она не вынесет этой жалости. Не вынесет необходимости ещё хоть минуту притворяться...

Сбросила, не дождавшись гудков.

Посмотрела на часы. Вечер.

Медленно выпрямилась. Провела ладонью по лицу, смахнула влагу с ресниц.

Она не раздумывала. Почти на автомате вызвала такси, вписала в приложение название ночного клуба в центре, которое постоянно мелькало на рекламных щитах и которое она всегда подсознательно игнорировала, считая не своим местом. Но сейчас именно это «не своё» и манило.

Место, где её никто не знает. Где можно раствориться в толпе, в громкой, бессмысленной музыке, где не надо думать. Где можно, наконец, перестать быть Валерией Орловой – травмированной дочерью, уставшей сестрой, талантливой студенткой-медиком, которая боится доверять.

Где можно на несколько часов просто не быть.

Села на заднее сиденье. Такси рвануло с места. Лера молча уставилась в окно. Город проплывал мимо – мелькающие огни витрин, тёмные силуэты домов, редкие прохожие. Всё это казалось чужим, плоским, как декорация.

Такси остановилось на углу Марата. Вышла на тротуар. Огляделась. Ни неоновых вывесок, ни ярких огней. Ни толпы курящих и смеющихся в вызывающих нарядах. Возможно, потому что только ранний вечер.

Только лестница ведущая в подвал.

Сделала глубокий вдох, зажмурилась, мотнула головой и спустилась ко входу. Открыла дверь, шагнула внутрь. Навстречу хлынул тёплый воздух, пахнущий тяжелым букетом алкоголя и парфюма. И её, как волной, накрыло грохочущее безумие незнакомой жизни. Тут уже было всё: и неон, и блеск, и дым.

В своих простых джинсах и футболке, с лицом, на котором, как ей казалось, было написано всё её горе, она чувствовала себя здесь пришельцем.

Лера застыла у стены, ощущая, как звуковые волны бьются в такт её пульса. Сделала шаг вперёд, потом ещё один. Закрыла глаза и позволила звуку поглотить себя целиком. Глухой рёв гитар, рваный ритм ударных, визг – всё это было громче, чем голоса в её голове. И это было то, что надо.

И не надо.

Думать. Страдать.

Здесь можно быть просто телом. Точкой в пространстве, затерянной в громком, агрессивном, бессмысленном потоке чужих эмоций.

Кто-то толкнул её в бок, кто-то крикнул что-то невнятное прямо в ухо. Лера не реагировала, просто начала покачиваться в такт, подчиняясь давлению толпы.

В какой-то момент открыла глаза и поймала на себе чей-то взгляд – парня примерно её возраста с пирсингом в брови и игривым выражением в глазах. Он что-то сказал, подошёл ближе. Лера не расслышала. Он что-то крикнул снова, наклонился к ней. Его дыхание пахло перегаром и мятной жвачкой. Лера отшатнулась, но толпа сжала её, не давая отодвинуться. Парень ухмыльнулся, положил руку ей на талию. Прикосновение было чужим, грубым. Отвратительным. Но оно было ещё одной, неотъемлемой деталью этого хаоса, ещё одним доказательством, что здесь, в этом грохоте, она – никто.

Её можно трогать, её можно не слышать, о ней можно не думать.

И в этой отчаянной, саморазрушительной точке было проще дышать, чем в мнимом порядке собственной жизни.

Она не сопротивлялась, когда он потянул её вглубь зала, к барной стойке. Не сопротивлялась, когда он заказал два стакана с какой-то яркой жидкостью. Пригубила коктейль. Зажмурилась. Потом ещё глоток. Тепло разлилось по животу, притупив остроту восприятия. Мир стал