Измена - дело семейное - Аника Зарян

Чертово пророчество!

Влетаю в небольшой холл. За ним – в помещение побольше. Жду, что в лицо ударит резкий запах спирта и лекарств, но почему-то чувствую только горечь. Во рту, в горле, в носу.

Замечаю у дальней стены длинного коридора знакомую массивную фигуру. Паша сидит на пластиковых стульях. Сгорбленный. Голова свисает. Пальцы почесывают русую щетину.

Бросаюсь к нему.

- Женщина! Бахилы! – летит мне в спину.

Останавливаюсь. Оглядываюсь. Нахожу взглядом «ведро» с чистыми бахилами. Спешно натягиваю одну, другую...

- Простите. – выдыхаю в тишину невидимому собеседнику.

Цокот каблуков эхом разносится по помещению.

Паша поднимает глаза.

- Паш! – подхожу к нему.

Встаёт на ноги. Смотрю теперь на него снизу вверх.

- Что случилось-то?! – спрашиваю, оглядываясь по сторонам. Лера толком ничего не объяснила по телефону.

- Мам! – раздается справа – там ниша, незаметная со входа.

Поворачиваюсь. Лера с Никой сидят в другом краю.

Девочки одновременно подскакивают со стульев.

- Они поссорились, – отвечает наконец Паша. – Вероника толкнула Лёшу. Он сейчас на рентгене.

Кивает куда-то в сторону.

- Вероника? – смотрю удивленно на дочь. – Это правда?

- Мам! – повторяет Ника и бросается ко мне. – Мам, я не хотела! Я не хотела! Я не думала, что он упадет.

- Это не давало тебе права толкать брата, Вероника! – цедит Паша. От меня не укрывается раздражение в его голосе. Это неприятно царапает. Он никогда не говорил с моими детьми в таком тоне.

Сдерживаюсь. Не хочу еще больше поднимать градус напряженности.

Беру Нику за руку, отвожу в сторону. Опускаюсь на одно колено, притягиваю к себе дочь.

- Милая, почему ты так поступила? Это же Алёшка, вы же лучшие друзья.

- Он мне не друг больше, мам, – всхлипывает дочь. – Всё, что с нами случилось, из-за него!

Искаженная логика ребенка больно ранит. А на подкорке зудит навязчиво: она уже знает. Как, когда, почему – неважно. Имеет значение только то, что я опоздала с объяснениями. И она сделала свои собственные выводы.

Надо исправлять. Объяснить.

- Ник, я вижу, как тебе больно. – провожу рукой по белокурым волосам дочери. – Но твоя боль не дает тебе права причинять боль другим. Он ни в чем не виноват. Он просто ребенок. Такой же, как и ты. Он стал жертвой взрослых, которые совершили ужасные ошибки.

- Он у меня папу украл!

- Нет!

- Да!

- Нет, Ника! Нет, он не забирал у тебя папу, милая! Папа тебя любит так же, как и раньше. И это ничто не изменит!

- Это неправда! Он меня больше не любит. Он всегда хотел сына. И получил. И по выходным мы с ним больше не гуляем! И живет папа теперь не со мной, а с его мамой!

- Кто тебе такое сказал?

- Я с бабушкой говорила. Она сказала, что папа у неё. Я знаю, что она... – дочь делает паузу, презрительно морщится. – Его мама... Тоже там!

Вытирает рукавом лонгслива слёзы. Бессмысленно. Потому что они продолжают литься нескончаемым потоком. Глаза, которые еще недавно светились беззаботностью, полны страдания.

Внезапно всё, что Вадим говорил мне в дороге, всё, против чего так отчаянно сопротивлялся мой воспалённый жаждой мести разум, обрушивается на меня с неотвратимой ясностью.

Это действительно путь в никуда. В пропасть, куда мы потащим за собой и детей, если не остановимся вовремя.

Возвращаюсь к Паше.

- Нам надо поговорить, – произношу серьезно.

Сажусь рядом с ним. Смотрю в пол. Говорю тихо, чтобы девочки не услышали.

- О чём? – Он чуть подается вперед.

- Нам надо всё прекратить, – поворачиваю голову. Схлестываемся взглядами. Он сразу понимает, о чём я. – Пока не поздно.

- Прости, конечно, но с хера ли? – выплевывает он с отвращением.

- А ты сам не видишь, что ли? – мотаю головой в сторону девочек.

- Не вижу!

- Паш, мы слишком увлеклись вендеттой. Это плохо.

- И что ты предлагаешь? - ухмыляется.

- Просто развод. Обычный дележ имущества. Обещаю, я отдам тебе после суда свою половину фирмы, Паш. Мне она не нужна. Она будет твоей. Только откажись от мести.

- Ты себя слышишь, Наташа? Предлагаешь мне пожалеть этих мразей, которые никого не пожалели? Ни тебя, ни меня, ни детей? Простить их – и пусть живут дальше, как ни в чем не бывало? Думаешь, они думали о ком-то, кроме себя, когда предавали нас?

На самом деле, я думаю о том, что я и сама слепая восторженная дура. Слишком любившая, слишком доверявшая... Ладно – Паша. Мужчины в принципе близоруки в некоторых вопросах. Но я-то всегда считала себя проницательной и годами подтверждала это в работе, а под собственным носом ничего не увидела. А ведь теперь, оглядываясь назад, вспоминая разные моменты, когда мы оказывались все в одной компании, я четко вижу – сигналы были. Звоночки были, черт возьми. Как я могла не придавать этому значение?..

Такое чувство, что я наконец признала, что у меня ужасное зрение и надела наконец очки...

- Паша! – пытаюсь взять его за руку, но он отшатывается. – Паш, пойми, я не за них боюсь, а за нас. За то, кем мы станем. За то, что будет с нашими детьми потом, когда это всё закончится. Оно того не стоит. Мы хотели отомстить Олегу и Марине, а вместо этого упускаем своих детей! Мы не думали о них. О том, что буду чувствовать они! Я не хочу, чтобы мои дети росли в атмосфере ненависти.

Его лицо непроницаемое. Я не могу понять, что происходит в его голове. Молчит. Дышит глубоко, хрипло.

- Паш, – пытаюсь подобрать слова, но почему-то всё моё хваленое красноречие куда-то испаряется. – А если Олег не переживет, ты думал об этом? Если, когда поймет, что остался не просто ни с чем, а в таком глубоком минусе, из которого до конца жизни может не выбраться? Понимаешь? Еще один инфаркт или... – не хочу озвучивать то, что скрывается за этим «или». – Ты готов взять на себя этот грех? Я – нет. Не хочу нести его.

Он фыркает. Губы складываются в гримасу презрения.

- Это моё дело чести, Наташа. Моё! – бьет себя кулаком в грудь. – Это тебе он просто изменил. А меня он уничтожил. Забрал у меня всё. Я его