Власть и решение - Панайотис Кондилис

плане институционального творчества, хотя их как учеников связывали с учителями подспудные отношения взаимного притяжения и отталкивания.

Так как же выглядит портрет этого германского поколения? Несомненно, что это поколение не одиноких людей, но сознательных индивидуалистов. Его лозунгом могло бы стать название недавней книги Рюдигера Сафрански «Быть отдельно. Философский вызов» (Einzeln sein. Eine philosophische Herausforderung, 2021). В ней автор популярных интеллектуальных бестселлеров собрал целую плеяду выдающихся личностей от Мишеля де Монтеня и Жан-Жака Руссо до Ханны Арендт, Эрнста Юнгера и Рикарды Хух, чтобы дать прозвучать актуальной теме о потребности индивидуума принадлежать к обществу, и в то же время о протесте против любого ограничения какой бы то ни было принадлежностью. Это уходящее сейчас поколение отмечено метаполитической установкой, играющей на исторических (то есть уже ставших историей) противоположностях правого и левого, реакционного и революционного, причем в весьма широком диапазоне от цинизма до традиционализма. Его настроение окрашено в красно-черные цвета. В общественно-политическом спектре красный и черный – это цвета борьбы «черных полковников» с «коммуно-анархической опасностью» в Греции, соперничества политической партии социал-демократов с христианскими демократами в ФРГ, это цвета террористических акций RAF и не в последнюю очередь обложек Suhrkamp’а.

Кто принадлежит к этому интеллектуальному поколению? С кем Кондилис дышал одним воздухом и, быть может, даже в одном ритме? Кого он понял бы с полуслова, пусть и не разделяя идеологических предпочтений, но без труда считывая «потенциальный текст»? Ответ на вопрос обещает неожиданные открытия. К нему относятся публиковавшийся в Германии австриец Герд-Клаус Кальтенбруннер (1939–2011), Гюнтер Машке (1943–2022), Рюдигер Сафрански (р. 1945), Петер Слотердайк (р. 1947) – выборка произвольная, но показательная. Относится к нему и Панайотис Кондилис, родившийся в 1943 году в греческой Олимпии, учившийся в Афинском университете и с 1970-х годов проводивший исследования в Гейдельберге.

Отличительная черта всех «звезд» из поколения «сознательных индивидуалистов» – их внеуниверситетский, маргинальный по отношению к академическому профессорскому milieu статус независимых авторов. Главными высказываниями этого поколения можно считать «Трудный консерватизм» Кальтенбруннера (1975), «Критику цинического разума» Слотердайка (1983), выпущенные Сафрански интеллектуальные биографии Э. Т. А. Гофманна (1984), Шопенгауэра (1988), Хайдеггера (1994), Ницше (2000), Шиллера (2005). В этом ряду стоят и немецкие книги Кондилиса (конечно, не выходившие столь большими тиражами): «Просвещение в рамках рационализма Нового времени» (1981), «Власть и решение» (1984), «Консерватизм» (1986), «Упадок буржуазного мышления и образа жизни» (1991).

Квалифицировать дискурс авторов этой генерации периода ее акмэ как «культуркритический» позволяет не только интеллектуальная доминанта «скептического поколения». Несомненно, одну из ключевых ролей в формировании их языка как способа мировидения сыграло интенсивное чтение Ницше. Ведь культуркритический дискурс так или иначе ориентируется на дискурс философии жизни и в конечном счете присягает на верность Ницше. Возникновение «всецело рефлексивной» критики является, полагает Херберт Шнедельбах, признаком современности самой культуры, поскольку культуры становятся современными, модерными, только тогда, когда имманентная им критика больше не ориентирована на мифические, религиозные или трансцендентные авторитеты, а наоборот, «осознает то, что критерии и стандарты, которым следует культура, должны получать легитимацию в самом культуркритическом дискурсе». Культуркритика изначально была нацелена на развенчание эмансипаторных устремлений Просвещения, что закономерно привело к созданию уравновешивающей либерализм и прогрессизм идеологии Контрпросвещения.

Очередной виток рецепции творчества «пороховой головы» запустило трехтомное издание Карла Шлехты (1955). В 1960-е годы к Ницше обращаются такие разные авторы, как Адорно и Больнов в Германии, Чоран, Клоссовски и Делёз во Франции. Поскольку метагерменевтика не оперирует девальвированной категорией «влияния», не возникает и необходимость доказывать факт знакомства авторов с теми или иными интерпретациями Ницше. Вместо этого можно сделать иное заключение в логике герменевтического круга – от следствий к причинам, а именно, что оживление интереса к Ницше и активное обращение к его философскому методу в Германии 1980-х годов имело под собой вполне конкретный рецептивный опыт интеллектуального поколения, сформировавшийся в 1960-е годы. Общую картину восполняют такие факты, как ревизия марксистского образа Ницше в ГДР, переиздания популярных эссе о Ницше Стефана Цвейга и Теодора Лессинга, вызванная Эрнстом Нольте дискуссия о Ницше как апологете Контрпросвещения.

Увлеченность историей идей, приверженность антинормативистскому методу Ницше и его софистическим приемам, пресловутый «пафос дистанции» являются фирменным знаком всего поколения «шестидесятников». Свойственны они и философствованию Кондилиса, за исключением, пожалуй, воинствующего нормативизма, которому противопоставляется нейтральная (дескриптивная) позиция. Идейное присутствие теоретика «воли к власти» несомненно. Возникновение картин мира у Кондилиса рисуется следующим образом: притязания на власть нескольких субъектов → вражда и борьба за власть → содержательное многообразие принимаемых решений → множество картин мира. Мышление по сути своей полемично. Апелляции всех сторон к нормам и ценностям или к их «истинной» интерпретации только усиливают исходную полемику и борьбу. Находится здесь и повод проявить солидарность со «скептическим поколением»: именно мораль с ее социальными притязаниями, а не самодостаточный скепсис превращает людей в конкурентов или врагов.

Сказанного достаточно для того, чтобы зафиксировать: Кондилис не иррационалист в расхожем смысле слова. Более того, он значительно расширяет традиционное использование понятий разума и рациональности, говоря о «технической рациональности» массовой демократии и «коллективной рациональности» старой, аристократической традиции консерватизма. Часто употребляемое им понятие полемического не выступает противоположностью логическому мышлению: отрицанием последнего является нелогическое или логически неверное мышление. Реабилитация чувственности – то, что интересует Кондилиса в Просвещении, – вполне может стремиться к ratio в согласии с собственным развитием и в собственных интересах, поскольку рационализм есть «целенаправленное, безупречное в формально-логическом отношении использование аргументационных средств, предоставляемых нам мышлением для обоснования определенной базовой позиции». В таком понимании ratio противостоит не чувственность, а логически-иррациональное. Иными словами, мистически-иррациональное лежит глубже рационального и логически-иррационального: последние стоят на одном уровне и лишь поэтому могут соперничать друг с другом.

Радикальное устранение всех дуализмов и платонизмов, да и вообще всех разделений, проводимых «потусторонниками», должно повлечь за собой выдвижение на передний план самосохранения и власти в качестве ключевых категорий для интерпретации человеческих вещей. «Дескриптивный децизионизм», развиваемый Кондилисом в работе «Власть и решение», занят описанием генезиса норм с точки зрения логики решений. Он убедителен настолько, насколько способен показать, как субъект создает свою идентичность (а значит, и способность к ориентированию) в постоянном дружеском и враждебном столкновении с другими как «инстанциями признания», как в вынужденной ситуации полемики идеи и понятия приобретают идеологическое содержание и символическую силу, наконец, как в ходе борьбы аргументов картины мира становятся всё более рациональными. Однако «дескриптивный децизионизм» не отвечает на вопрос о том, как устроена та (неметафизическая) основа, из которой возникает идеальное, а именно «непреходящие» нормы и ценности. (Автор ограничивается указанием на то, что, по его мнению, «предельная, нередуцируемая реальность состоит из экзистенций, индивидуумов или групп, которые стремятся к самосохранению и тем самым к расширению своей власти».) Альтернативой решению этого вопроса в нормативистско-платоническом духе для Кондилиса был бы, вероятно, развернутый ответ в соответствии с установками философской антропологии как исследовательской программы в смысле Лакатоса.