Власть и решение - Панайотис Кондилис

помощи техники. Ученый считывает со своих приборов то, что вложил в них техник-инженер, так что, говоря о процессах в природе, он в собственном смысле лишь описывает функционирование аппаратуры. (То, что изготовление последней со своей стороны имплицирует определенный вид теории, ничего не меняет в самом факте.) Над той областью, где происходит переплетение естествознания и техники (c целью ли достижения теоретически пригодных результатов или ради практического применения), всегда возвышается собственно теория как попытка конструирования идеального целого, которое может дать предельные ответы и объяснения. В зависимости от того или иного решения и той или иной идентичности субъекта эта попытка может принимать самые разные формы, а потому сам тезис о выведении технического применения из высших аксиом теории несостоятелен. Чтобы доказать объективную истину собственной теории, то есть объективировать ее теоретическое решение, заинтересованные лица постулируют прямое происхождение технических достижений «базиса» от высшей теоретической «надстройки». Безапелляционность таких утверждений ничем не отличается от объяснений марксистов-ленинистов, будто захват большевиками власти и построение советского государства на практике доказывает истинность их представлений об истории.

В действительности же технические достижения кажутся необходимыми продуктами общей теории природы лишь потому, что на данный момент утвердилась именно эта теория, а те, кто работает на уровне теоретической практики и переводят свой образ мыслей и действий на язык господствующей научной теории, смотрятся в зеркало господствующих понятий. Иная констелляция в обществе in magno, равно как внутри малого общества теоретиков, могла бы, вероятно, обеспечить господство какой-то другой общей теории при тех же самых технических достижениях (достаточно вспомнить о принципиально различных теоретических предпосылках советских и западных физиков, но почти идентичных технических разработках в обоих лагерях). Именно эта существующая de facto и неустранимая дистанция между теорией и техникой указывает на то, что к формулированию общих теорий подталкивает не логика «действительности», а специфические притязания на власть в идеальной сфере – точно так же как специфические притязания на власть в иных областях стимулируют техническое развитие. О том, почему специфические теоретические притязания на власть нельзя просто так вывести из притязаний на власть другого рода, мы уже сказали выше.

V. Властный характер теорий в отношении их структуры и исторической судьбы

Теперь поговорим о последствиях, вытекающих из властного характера теорий для их структуры и исторической судьбы. По сути, любая теоретическая позиция возникает из противоположной позиции. Если в идеальной сфере, да и в любой другой, самосохранение eo ipso есть самоусиление (Selbststeigerung), то есть притязание на власть, то оно влечет за собой конкуренцию и полемику. В этой полемике решения (в том числе в теоретической форме) и идентичности субъектов (в том числе теоретиков) обретают форму и конкретность. Поскольку решение отчасти есть элиминация иррелевантного, а отчасти иерархизация релевантного, полемика обязана – вопреки решению врага – либо объявить нерелевантное для него (единственно) релевантным, либо по меньшей мере выстроить иерархию релевантного (для обеих сторон) в смысле собственных предпочтений. Согласие относительно релевантного при условии того, что для каждой стороны это релевантное находится на разных ступенях иерархии, указывает на наличие некоего общего врага, а это в свою очередь подразумевает, что оформление (Gestaltung) некоего решения и некой идентичности часто происходит – тем более в сложном мире – ввиду некой иерархии враждебных отношений (Feindschaften). Против общего врага выступает союз различных субъектов, то есть коллективное притязание на власть, которое находит свое выражение в согласии относительно общих допущений (Annahmen). Когда общий враг устранен или обезврежен, полемика смещается на новый уровень, принимая форму борьбы за «истинную» интерпретацию общих принципов; и в этой борьбе побеждает тот, чья интерпретация признается в качестве обязательной на основе существующей констелляции сил. Если кто-то пожелает внутри этой новой ситуации сформулировать притязание на власть, он должен будет либо предложить некую новую интерпретацию господствующих основных понятий, либо обеспечить преимущество другим понятиям и, соответственно, другой целостной теоретической позиции.

Разнообразные полемические соображения и различная степень интенсивности вражды к любой из конкурирующих теорий и идентичностей теоретиков определяют структуру теории в той мере, в какой она формируется как рационализация некоего решения и как выражение некоей идентичности. А именно, они определяют предпосылки или аксиомы, выбор методов и способов аргументации, а также степень сложности. Никакая теория не выстоит в конкурентной борьбе, если она не будет хотя бы столь же масштабной, как и все остальные, словом, если она не будет рассматривать все те вопросы, которые являются предметом дискуссии, – пусть даже в перспективе другого, лежащего в ее основании решения. Одним лишь провозглашением своих аксиом, то есть чистого притязания на власть, теория не может ограничиться уже ввиду необходимости учитывать контраргументы, притом что многообразие этих контраргументов понуждает к беспрестанному совершенствованию собственной аргументации. Так постепенно возникают все те гигантские отточенные построения, которые производят впечатление суверенной самостоятельности чистого мышления, в то время как вся эта (постоянно растущая) логическая сложность нужна лишь для сокрытия их субъективного властного характера.

И всё-таки притязания на власть – коль скоро они хотят утвердиться – имеют не меньшее право быть произвольными в расхожем смысле, что в свою очередь влечет за собой описанную ранее необходимость их объективации. Не всякое решение и не всякая артикуляция притязания на власть является возможной или мыслимой в какой-то конкретной ситуации. Напротив, сила убеждения и шансы на реализацию решений и притязаний на власть напрямую зависят от того, насколько серьезно их инициаторы относятся к ситуации, то есть в какой степени они учитывают те логические и реальные величины, вокруг которых традиционно или в данный момент ведутся баталии, занимая при этом дружественную или враждебную позицию по отношению к связанным с ним субъектам. Несмотря на то, что притязание на власть антропологически глубоко укоренено, его практические амбиции будут оставаться весьма ограниченными, если оно исторически не озаботилось конкретизацией своей позиции. Кажущаяся рациональность решения и вытекающей из него теории и есть собственно ее историческая конкретизация, то есть такое соответствие теории и исторического момента, что ее содержание неизбежно будет подкупать мысль современников, которые как бы срослись с этим моментом экзистенциально и интеллектуально. (Впрочем, каждая конкретная ситуация имеет множество аспектов, а потому может вполне существовать несколько конкурирующих рациональностей; процесс облегчается тем, что «правильная» и «ложная» теории независимо от их содержания могут пользоваться одним и тем же формально-логическим инструментарием.) Некое решение и некое притязание на власть должны, иначе говоря, обращаться к другим людям, а для этого им нужно научиться более или менее непринужденно двигаться на имеющейся сцене, даже если им доводится выступать в незнакомых для себя ролях, если все остальные уже заняты. Поскольку враги должны