Власть и решение - Панайотис Кондилис

успешно проведенным считается такой эксперимент, который без всяких натяжек отвечает связанным с ним теоретическим ожиданиям.

Притязания на власть еще более выразительно заявляют о себе на высшей ступени естественно-научных трудов, на ступени теоретического обобщения. И хотя это обобщение уже присутствует в наблюдении и эксперименте, однако в своих самых абстрактных формах оно создает более широкие возможности для маневра, которые позволяют самоутверждающейся и стремящейся к усилению своей власти идентичности теоретика свободнее раскрываться и наиболее открыто обнаруживать себя. Поэтому тотальное притязание на власть в сфере теории обязательно будет проявляться в качестве притязания на универсальность, на универсальную значимость. Феномен утверждения идеальных величин, будто бы скрывающихся за эмпирией, то есть стремящихся трансцендировать последнюю и одновременно облечь ее в понятия, не ограничивается лишь областью естественных наук; он всюду выполняет одну и ту же функцию, потому что именно утверждая идеальные величины тот или иной заинтересованный субъект получает возможность максимально ясно и свободно артикулировать собственные решения соответствующего представления и желания, не подвергая себя непосредственному давлению со стороны эмпирических данных, тем более в интерпретации других субъектов. Здесь и только здесь господствуют исключительно собственные интерпретации и аксиомы. Ведь на основании одних и тех же или примерно одинаковых исходных положений можно возводить самые разные и сами по себе равнозначные аксиоматические системы, каковые хотя и способны связывать в единое целое наблюдаемые факты (или, точнее, центральные с точки зрения теории факты), однако сами не выводятся из них непосредственно, а скорее представляют собой идеальные конструкты, из которых можно выводить сами феномены. Эти конструкты создаются опять-таки посредством сокращений, упрощений и компромиссов на множестве уровней, компромиссов, предпринимаемых ввиду экономической, конвенциональной и не в последнюю очередь полемической необходимости, так что уже по одной этой причине мы ни в коем случае не имеем права вести речь о каком-то adaequatio rei et intellectus[53], или же о постижении чисто объективного положения вещей, исключающего субъективную точку зрения и притязания на власть.

Высшим критерием здесь скорее является применимость как истина – хотя применимость аксиом по отношению к фактам часто вынуждена изображать себя как постижение их сущности. В любом случае необходимо строго делать различия между эмпирической релевантностью и эмпирической проверяемостью какой-либо аксиоматической теории; чтобы переход от символической системы или абстрактного логико-математического исчисления к эмпирии в принципе был возможен, требуются определенные опосредующие правила, делающие доступным для эмпирической интерпретации символический язык математики и логики. И даже если результаты эксперимента противятся беспроблемному применению символического языка к эмпирии, эксперимент, как правило, показывает лишь то, что символический язык и эмпирия не стыкуются, а не то, что именно в символическом языке должно быть отвергнуто и заменено. Выбор в этом невралгическом вопросе всегда следует решению теоретико-научного субъекта и притязанию на власть, которое актуализируется в нем.

Свидетельством в пользу такого положения вещей является использование моделей меньшего масштаба. В зависимости от теоретических притязаний на власть формируются различные уровни обобщения, и получается, что над моделями высятся гипотезы, а над гипотезами – аксиоматически обоснованные теории. Чем шире охват обобщения, тем меньше эмпирическое содержание и эмпирическая проверяемость! Цена логической когерентности на высоком уровне обобщения – обзорный характер теории или бедность эмпирического содержания на ее низших уровнях. Властный аспект теории обнаруживается как раз в том, что теория буквально пропитывает эмпирию своими интерпретациями, тем самым обедняя ее или попросту игнорируя значительную ее часть, которая с другой точки зрения могла бы показаться очень важной. Подобное отношение к эмпирии не является пороком, который должен быть устранен в ходе прогресса в познавании и прироста «объективности»; это конститутивный признак любой теории. Если теория может постигать эмпирию только за счет того, что она вынуждена ее частично трансцендировать, фильтровать, сокращать, словом, интерпретировать, то причина заключается лишь в том, что теория проистекает из притязания на власть и воплощает собой притязание на власть. Характер решений в отношении эмпирии идет рука об руку со стремлением к обобщению и универсальности, а максимально широкое обобщение как высший уровень теоретического усилия оказывается лишь обратной стороной медали и вместе с тем апогеем селективно-абстрагирующего схватывания эмпирии. Посредством этого селективно-абстрагирующего схватывания в самой эмпирии фиксируется главным образом то, что требуется для ориентации теоретико-научного субъекта в сфере теории, тогда как обобщение обеспечивает максимально объективный характер этой самой ориентации, то есть объективирует субъективное решение, придавая ему видимость объективного познания или даже некоего объективного закона.

В стремлении придать теории тотальность или обобщить целое в единой теории притязание теоретика на власть достигает своей non plus ultra[54]. Поначалу кажется, что сама склонность возводить некое логически замкнутое и вместе с тем всеохватное целое уже заложена в природе теории как таковой. В самом деле, если высказывания об эмпирических данных могут быть сформулированы не иначе как на языке определенной теории, то доступными для понимания они становятся лишь при условии, что относительно понятий той или иной теории царит полная прозрачность. Однако эту самую прозрачность понятия и положения теории получают благодаря сопряжению друг с другом, то есть за счет их упорядочивания внутри теории и благодаря тому положению, которое они занимают в тотальности теории и которое наделяет их специфическим смыслом и специфической функцией. Понятия, основные и второстепенные положения в конечном счете обретают ясность в свете высших аксиом теории, более того, лишь в этом свете факты становятся фактами, тогда как отношение некоего понятия или положения к факту eo ipso есть отношение к другому понятию или положению. Поэтому оценивание какого-то факта, понятия или положения внутри некой теории неизбежно сводится к оценке целостности теории или теории как целого.

Всё это, однако, никоим образом не означает, что возведение теоретического целого требуется лишь для объяснения фактов, от которых отталкиваются и постоянно имеют в виду. Скорее абрис целого всегда маячит где-то на заднем плане и дает субъектам, претендующим на тотальную власть в сфере теории, простор для развертывания их идеальных амбиций, который обретает конкретные очертания во взаимодействии с друзьями и врагами. Поэтому наблюдение отдельных феноменов осознанно или неосознанно осуществляется с оглядкой на потребности возведения теоретического целого, а индукция оказывается переодетой дедукцией. Не с отдельных проблем начинается теоретическое выстраивание тотальности, а с установки (часто имплицитной) общей мировоззренческой рамки, внутри которой проблемы впервые могут конституироваться как конкретные проблемы. Мы знаем о теснейшей связи между предельными вопросами и отдельными проблемами у классиков естествознания вроде Декарта или Галилея, и нам также известно, что сначала монистическая натурфилософия Ренессанса разрушила иерархическую структуру античного и христианского космоса, что заложило мировоззренческий фундамент в основание новоевропейского естествознания и открыло путь для его