Власть и решение - Панайотис Кондилис

с имманентной необходимостью экономии мышления. С того момента, как началась историзация наук о природе, а естественно-научный субъект начал осмысляться в том числе или прежде всего как социальный и исторический субъект, субъективная компонента естественно-научного познания стала с необходимостью сводиться в том числе или прежде всего к воздействию мировоззренческих и идеологических факторов в широком смысле слова. Некоторые даже смогли продвинуться до осознания скрытых за большими теоретическими обобщениями слишком человеческих желаний и надежд и потому были вынуждены заново обратиться к старым вопросам: Что есть познание? Что есть рациональность? Что есть объективное и субъективное, что может считаться надежным научным достижением, а что – всего лишь относительным или обусловленным текущей ситуацией мнением? Сколько бы в этой связи ни рассуждали о «стилях мышления» или структурных общностях между наукой, «мифом» и «искусством», характер и объем названных субъективных компонентов естественно-научного познания так и будут оставаться непонятыми, если их рассматривать вне перспективы базовых категорий власти и решения. Более того, только в этой перспективе и возможно единообразное и универсальное рассмотрение основных форм человеческого мышления и познания во всех областях жизни, что позволит подвести под общий герменевтический знаменатель науки о духе и науки о природе, то есть деятельность естественно-научного и историко-социального субъекта.

Через последовательное герменевтическое применение двух базовых категорий власти и решения преодолевается чисто феноменологическая дескрипция, которая не идет дальше редукции мыслительных содержаний к стилям или структурам мысли. Такая процедура может быть полезна, однако требуется идти дальше и назвать причины, которые неизбежно приводят к формированию, изменению и разрушению стилей и структур мысли. А базовые категории власти и решения приводят нас прямо к антропологически предданным условиям формирования любой теории и к тому же дают нам возможность захватить момент формирования теории в ее исторической конкретности. Ведь обозначенные антропологические данности актуализуются только в отношениях между конкретными историческими субъектами, которые, в свою очередь, действуют и реагируют в конкретных исторических ситуациях, то есть выдвигают притязания на власть и принимают решения. В сфере теории, каковая и находится в фокусе наших размышлений, разворачиваются специфические виды чрезвычайно разнообразной игры власти и решения, а потому мы должны начать с определения этих понятий, имея в виду их релевантность для формирования и трансформации теории.

II. Сущность и механизмы власти и решения

Чтобы постичь сущность власти, хотя бы в сфере теории, необходимо сначала освободиться от привычного явного или скрытого смешения власти с применением насилия в какой бы то ни было форме. Лишь там, где человеческая жизнь вращается исключительно вокруг физического самосохранения, то есть находится в самых примитивных состояниях, власть и физическое превосходство оказываются практически неразличимыми. Для культуры же характерно расцепление власти и (акта) насилия, и у того, кто обладает физическим превосходством, появляется возможность осуществлять власть одними только идеальными средствами. В области культуры и посредством культуры элементарные биопсихические факторы переводятся на язык идеального: например, инстинкт самосохранения становится верой в «смысл жизни», каковая в свою очередь обосновывает логически и психологически все нормативные системы; таким же образом половой инстинкт становится «любовью» и т. д. Но параллельно с этим оформляется и сфера более или менее рафинированных идеальных смыслов, причем таким образом, что в ней претерпевают дальнейшую модификацию все те основополагающие человеческие ситуации и способы действия, которые образуют ключевое звено и для остальных сфер человеческой, разворачивающейся в организованном обществе жизни – точнее говоря, сфера идеального впервые обретает контуры в процессе дальнейшей модификации, а именно в ходе постоянного взаимодействия между специфическими элементами этой сферы с тем, что является общим для всех базовых человеческих ситуаций и способов действия.

Таким образом, если мы определяем это общее как власть (стремление к власти), то мы имеем в виду прежде всего голую волю к самосохранению как нередуцируемую ни к чему другому величину, конститутивную для устройства всех индивидуальных или коллективных субъектов. Вопреки представлениям, внушаемым нам языком, самосохранение не есть статическое или даже пассивное состояние; оно всегда возникает внутри некоей изменчивой, то есть потенциально опасной ситуации и требует постоянного физического и социального обмена веществ, если можно так выразиться. Самосохранение многократно усиливается, в особенности перед лицом стремления к самосохранению других экзистенций и субъектов, если, конечно, сохранение вообще возможно. Поэтому власть есть успешное самосохранение посредством такого самоусиления (Selbsteigerung), которое способно обеспечить и по возможности улучшить относительную позицию одного определенного носителя власти по отношению к своим конкурентам.

Это определение власти в полной мере работает и в сфере идеального, той сфере, где самосохранение индивидуальных или коллективных субъектов переживается и реализуется как замещение и проведение в жизнь определенных теоретических воззрений, иначе говоря, где необходимая для самосохранения борьба происходит посредством теорий и аргументов – в то время как идентичность борющихся друг с другом субъектов связана с занятием теоретических позиций и пропагандированием «истин», так что угроза собственной теоретической позиции или «истине» воспринимается как непосредственная угроза собственной идентичности. Подобно тому как общество in magno[51] может быть осмыслено как сумма индивидуальных и коллективных субъектов, группирующихся для обеспечения своего самосохранения посредством самоусиления и ведущих себя сообразно различению друга и врага, так и малое общество ученых и теоретиков можно представить как ансамбль специфически одаренных и образованных субъектов, которые, будучи членами общества in magno, то есть носителями антропологически предданных качеств и способов действия, группируются и ведут себя согласно той же самой, по сути, точке зрения.

Констатация неослабевающего влияния основополагающих общечеловеческих ситуаций и способов действия в сфере идеального, в том числе в узкой теоретико-научной области, не тождественна расхожему социологическому указанию на влияние социально-политических сил или тенденций на гуманитарные или естественные исследования. Подобное влияние, конечно же, имеет место, но даже если его изучение отвечает всем научным критериям и не впадает в вульгарный социологизм, сама специфика идеальной, теоретико-научной сферы не может быть схвачена. Верно, что группировка субъектов в этой сфере иногда соответствует grosso modo[52] тому, как группируются субъекты в социально-политической сфере, однако следует спросить, затрагивает ли это соответствие специфику теоретико-научной сферы, или, иными словами, реализуют ли названное соответствие действующие там субъекты не только в качестве социальных субъектов, каковыми они и так являются, но и в качестве теоретико-научных субъектов, которые действуют и реагируют как таковые специфическим для них образом. И наоборот, невозможность вывести специфический инструментарий и специфические мыслительные средства теоретическо-научной сферы из господствующих в ней на данный момент вненаучных течений еще не означает, что этот инструментарий и эти средства мышления формируются независимо от механики и динамики стремления к власти конкретных субъектов. Здесь следует делать различия между содержательным социально-политическим и идеологическим влиянием, привязанным к месту и времени (например, когда естествоиспытатель