Власть и решение - Панайотис Кондилис

нормативистского стиля мышления в самых различных дозах и сочетаниях, переносится на свободный от ценностей описательный децизионизм с изменением знака на противоположный, а значит, с полемическим намерением изобразить его как иррациональный продукт слепых инстинктов и мобилизовать против его позиций инстинкт самосохранения (прежде всего, инстинкт «образованных» людей). В действительности, однако, свободный от ценностей описательный децизионизм не может ратовать за уничтожение мира и человека, не нарушая собственных теоретических принципов, то есть не становясь при этом (негативным) нормативизмом. Ведь обязанность разрушать остается таким же долженствованием (Sollen), как и всякая другая, и тот, кто стоит за ней, должен согласиться с обесцениванием того, что должно быть уничтожено, то есть вынести оценочные суждения. Точка зрения нормативистов удобна: с их колокольни всё выглядит так, что тезис об отсутствии ценности у человека и мира равнозначен признанию их никчемными (Unwerte), – и это, в свою очередь, происходит потому, что они сами связывают с понятием ценности нечто положительное, так что его устранение должно было бы повлечь за собой активное отрицание. Но с безоценочной точки зрения «лишенное ценности» (wertlos) есть не противоположность «ценности» (она именуется «никчемным»), а нечто такое, что не является ни ценным, ни никчемным, то есть нейтрально по отношению к любому ценностному мышлению и суждению. Следовательно, если в безоценочной перспективе нет оснований рассматривать мир и людей как нечто ценное или как нечто пустое, то обязанность уничтожить их не возникает, так же, как и не возникает заповедь их сохранения или восхваления. Нормативисты могли бы, конечно, возразить, что тот, кто отрицает ценность мира и человека, теоретически прокладывает путь к их уничтожению, пусть даже он открыто этого не проповедует. Но даже беря в скобки то, что акты уничтожения теоретически прикрываются не позицией отрицания ценности, а провозглашением никчемности, мы можем ответить на упомянутое возражение указанием на исторические факты: все величайшие разрушения и страдания в истории были причинены не релятивистами, скептиками или нигилистами, а как раз моралистами и нормативистами – во имя «единственной» истинной религии, «единственной» правильной политики или «единственной» господствующей расы. Разные нормативистские партии могут, конечно, ставить под вопрос «истинность» этих ценностей и продолжать навешивать на врага ошибочный, хотя и полемически эффективный ярлык нигилистов, однако исторический факт остается историческим фактом.

Наиболее часто встречающиеся и наиболее весомые аргументы, выдвигаемые против последовательного безоценочного рассмотрения, строятся по одному правилу: «Если бы такая теория была верна, то не было бы ни истины, ни морали». Здесь опять-таки становится очевидным, что враги последовательно проводимой свободы от ценностей лишь утверждают ее, желая ее опровергнуть. А именно, такие аргументы прекрасно показывают зависимость «философских» утверждений от оценок, связанных с формирующими идентичность решениями. Иными словами, аргументы этого типа следует понимать в таком духе: «Поскольку истина и мораль обязаны существовать, то свободному от ценностей дескриптивному децизионизму необходимо быть ложным, соответственно, он не имеет права быть истинным». Поскольку очень многие нормативисты, пытаясь представить свои собственные желания и идеалы в некой объективной форме, уклоняются от такой формулировки своего аргумента, они облегчают себе задачу, то есть меняют порядок приведенных выше предложений и говорят: «Поскольку истина и мораль действительно существуют, свободный от ценностей дескриптивный децизионизм неверен». Это топорные тавтологии, но мы не станем заниматься их логическим разбором. Скорее, нам интересно подчеркнуть переплетение «сущего» и «должного», которое имплицитно присутствует в таких утверждениях. Само по себе это переплетение является секуляризованной вариацией на тему древней анимистической и религиозной веры в то, что мировые события каким-то образом связаны с надеждами на спасение или по крайней мере с судьбами человека. Поскольку нормативисты намерены объективировать свое долженствование (благодаря ему их притязания на власть принимают вид универсальных заповедей), они в целом выступают против принципиального разделения «сущего» и «должного», которое может наводить на мысль, что последнее не имеет ничего общего с объективными фактами, а лишь с субъективными установками. В рамках мыслительной автоматики нормативистов представляется очевидным, что явное и последовательное разделение того, что́ есть, и того, что́ должно быть, более или менее обнаруживает желание воздвигнуть препятствия на пути реализации того, что должно быть. Отголоски анимистической предыстории переплетения «сущего» и «должного» дают о себе знать в страхе перед волшебной силой слова или проклятия: если кто-то произносит нечто зловещее, значит, он желает этого и eo ipso способствует его осуществлению. Отстаивание тесной связи между «есть» и «должно», как бы трезво и гносеологически обоснованно ни звучала формулировка этой задачи, всегда находилось под эгидой этого примитивного стиля мышления. Не следует понимать последнее утверждение в уничижительном смысле. Наоборот, оно должно способствовать пониманию, что в этом обстоятельстве и проявляется жизненность той самой защитной позиции, а именно в ее постоянной отнесенности к константам человеческого инстинкта самосохранения, который внутри культуры стремится к объективному, то есть коренящемуся в самой жизни смыслополаганию.

Ограничиваясь изображением бытия и радикально разрывая с долженствованием и всеми вообще нормативными утверждениями, безоценочный взгляд теряет все шансы на привлечение последователей в социально значимом смысле. Он не дает никаких советов и не может помочь ни одному субъекту в жизненной рационализации собственных притязаний на власть. Но именно это необходимо в первую очередь. Можно обойтись без всего – и даже без научного знания о бытии, – если ты умеешь вести себя и ориентироваться в жизни, если веришь, что у тебя есть рецепт преодоления трудностей в борьбе за существование. А представления о должном дают именно такие рецепты, и именно поэтому они наиболее востребованы в теориях. Большинство людей поступают естественно и осмысленно, когда подходят к теориям с главным вопросом: какие конкретные и практические вещи они могут им предложить; и даже если сами теоретики не (вполне) принимают критерий «вульгарного практицизма», они просто защищают свое чувство идентичности и статуса, связанное со сложными логическими построениями (хотя, с другой стороны, ввиду их социальных притязаний на власть они будут восхвалять полезные практические следствия из своих теорий). Следовать «должному» будут непременно рекомендовать только те, кто претендует на власть. Любая такая рекомендация подразумевает, что рекомендатель одновременно зарекомендовал себя как знаток добра и зла и, следовательно, как достойный лидер человечества. Поскольку свободный от ценностей дескриптивный децизионизм не претендует на власть, он также ничего не может предложить людям в плане формирования их жизни. Из отказа от претензий на власть должно вытекать не только воздержание от практических рекомендаций, но и полное молчание; даже публичная коммуникация свободной от ценностей децизионистской теории является некой непоследовательностью, объяснимой разве что писательским тщеславием или получением удовольствия от провокаций. Единственно возможный непредвзятый совет, а именно совет, не содержащий никаких претензий на власть со стороны советчика – «Делай что хочешь, всё равно нет объективных норм, которые