Власть и решение - Панайотис Кондилис

в формировании картин мира. У Кондилиса, правда, сознательно редуцирован исторический материал, привлекаемый у Вебера для иллюстрации понятий, однако оба автора в совершенстве владеют техникой наблюдения в конкретном исследовании по социологии/социальной онтологии. Вебер использует идеальные типы для понимающего постижения связей всемирно-исторических фактов, институтов и тенденций развития, Кондилис же методично показывает, как сплавление мышления и воли, инстинкта самосохранения и власти становится ключом к интерпретации «человеческих вещей». Оба автора предельно рациональны и рефлексивны в методологическом отношении, демонстрируют единство исследовательского сознания на разных этапах работы и сложную систему понятий, рожденную будто бы в готовом виде, словно Афина из головы Зевса.

Вместе с тем сохраняется герменевтическое отличие между текстами Вебера и Кондилиса в перспективе российской рецепции. Один из существеннейших элементов философской герменевтики – мобильная гипотеза, антиципация общего смысла, предваряющая чтение текста. Повторное возвращение от целого к части и от частей к целому. Понимающая социология хорошо известна в России как минимум с 1980-х годов – в первую очередь благодаря трудам Юрия Давыдова и Пиамы Гайденко. Кроме того, в российских социальных и гуманитарных науках существовало представление об историко-философском контексте в виде немецкой философии жизни и критики культуры начала XX века. В случае с Кондилисом ситуация прямо противоположна, и предвосхищение здесь не работает. В этом смысле первый перевод сочинений любого философа на русский язык ставит вопрос о его «позиционировании» в отношении других авторов и дискуссий соответствующего исторического периода, то есть тех же 1980-х годов в Федеративной Республике Германия. В то же время герменевтически воспитанное сознание должно отдавать себе отчет в том, что, во-первых, какого-то одного «правильного позиционирования» существовать не может, и во-вторых, сам факт перевода и его дальнейшей рецепции участвует в создании необходимого контекста наряду с переводами других авторов того же периода, относительно которых в России наблюдается не меньший дефицит. Речь, в частности, идет как об упомянутом в начале Хансе Блюменберге, так и о представителях «школы Риттера» Одо Маркварде и Херманне Люббе.

В одном месте переведенного на русский язык интервью Марину Терпстре Кондилис отмечает историческую обусловленность собственной теории. Очевидно, «история» не сводится ни к чередованию абстрактных «эпох», ни к набору «фактов» политической, экономической и культурной жизни. Остается «третий путь», точнее, двоящийся третий путь. Идущие по нему предпочтут либо отправляться от индивидуальной биографии мыслителя, рисуя ее на фоне своего времени, либо – и это менее конвенциональный ход – фокусироваться на жизни интеллектуального поколения, к которому принадлежит автор в силу своего рождения и характера своей социализации. Чтобы третий путь перестал двоиться, рекомендуется обогатить герменевтику, ценную своим вниманием к конкретно-историческим формам манифестации духа, воспользовавшись достижениями других дисциплин и направлений кросс-культурных исследований – философской и исторической антропологии, интеллектуальной истории, «истории понятий» Райнхарта Козеллека. Ведь формы переживания темпоральности, социокультурную динамику в принципе нельзя увидеть на уровне индивидуального герменевтического опыта: они открываются только в герменевтическом опыте интеллектуальных поколений. Так на место привычной герменевтики приходит метагерменевтика.

Метагерменевтика основывается на трех важных допущениях. Первое: интеллектуалы не только осуществляют рефлексию над своей эпохой, но придают ей собственно рефлексивный характер, предлагая критику и получая мандат от общества на трансляцию смыслов. Второе: введением поколенческой перспективы предполагается колебательная закономерность этой рефлексии, то есть малая цикличность в (ре)актуализации тех или иных культурных форм или парадигм рефлексивного модерна. Третье: одно поколение на протяжении своей истории связано с другими поколениями – как старшими, так и более молодыми. Каждое поколение своеобразно и уникально, но – поскольку оно в течение своей жизни «проживает» меняющуюся со временем духовно-историческую взаимосвязь вместе с другими поколениями, – оно может и должно разделять с ними картину мира, релевантную для того или иного переживания. Таким образом, для метагерменевтического рассмотрения на передний план выступают идеально-типические структуры, отпечатанные в настроении, характере рефлексии, выборе дискурса для анализа социокультурных процессов и имеющие первостепенное значение для осмысления поколением собственной исторической ситуации.

В своей известной книге «Скептическое поколение» (1957) социолог Хельмут Шельски выделил три поколения, которые сменяли друг друга в Германии с начала XX века вплоть до конца 1950-х годов. Хотя этот анализ имеет не столько герменевтический, сколько социально-политический характер, основные постулаты консервативного немецкого социолога полезны для шлифовки поколенческой оптики. Он выделяет поколение молодежных движений, поколение политической молодежи (межвоенный период) и скептическое поколение (после Второй мировой войны). Скептическая установка была свойственна для поколения людей, которые в период Третьего рейха проходили активную социализацию. Они пережили опыт того, что называлось «германской катастрофой», и вместе с крушением национал-социализма получили прививку от любого рода догматизма и политического идеализма.

Тот, кто осуществил самую раннюю поколенческую рефлексию, de facto оказался самым старшим представителем этого поколения. Согласно самому младшему представителю этого поколения, Одо Маркварду, задачей скептика является не поиск теории, которая смогла бы «примирить» конфликтующие точки зрения, но сохранение конфликта между ними, а значит, внимательнейшее отношение к суждениям, теориям, концепциям, оказывающим влияние на позицию отдельного индивида. Как вспоминал его коллега Люббе, высказывание Маркварда «чем более модерновым становится мир модерна, тем более настоятельно необходимы становятся гуманитарные науки» цитировалось с конца 1980-х годов настолько широко, что всплывало даже в ходе дебатов в бундестаге.

Зачем так подробно об этом говорить? Следующее, четвертое поколение родившихся в 1940-е годы имело иной опыт социализации, иную – если позволительно так выразиться – социопсихическую конституцию. Но в той степени, в какой оно стало свидетелями самых разных дискуссий – о ценностях и правопорядке, о генезисе Нового времени, о трансформации рационализма в инструментальный разум, о «структурном изменении общественности», об устаревании опыта внутри «тахогенной» технической цивилизации и нарастающей потребности в «ориентации», – его представители так или иначе усваивали культуркритический дискурс. В 1970-е годы происходило постепенное угасание технократической парадигмы, господствовавшей в интеллектуальной среде Германии еще в 1960-е годы, и наоборот, усиливалась культуркритическая парадигма, последний взлет которой пришелся на конец 1940-х – 1950-е годы. Лицом культуркритицизма в 1980-е годы были представители более старшего философского поколения – формировавшиеся под воздействием Франкфуртского института социальных исследований Юрген Хабермас (р. 1929) и Альфред Шмидт (1931–2012) с одной стороны, и члены сообщества, возникшего вокруг философа Иоахима Риттера в Вестфальском университете – философы либерально-консервативной направленности Херманн Люббе (р. 1926), Роберт Шпеманн (1927–2018) и Одо Марквард (1928–2015) – с другой.

Нельзя забывать и о важной роли институций в интеллектуальной жизни поколений. По весьма ценному наблюдению культуролога и антрополога Алейды Ассман (р. 1947), «скептическое поколение» создало элитарные сообщества, которые долгое время сохраняли влияние (например, Центр междисциплинарных исследований при Билефельдском университете или исследовательская группа «Поэтика и герменевтика»), а также авторитетные книжные серии (с 1976 года Никлас Луман, Юрген Хабермас, Дитер Генрих и Ханс Блюменберг издавали серию «Теория» во франкфуртском издательстве Suhrkamp). В этом отношении поколение «шестидесятников» образует с ним контраст: они не были столь плодотворны в