И посади дерево... - Владимир Константинович Печенкин

стоит худощавый мальчик, брат Хосе, протягивает зеленую кастрюльку большому веселому мужчине — отцу? — а тот, весь черный, в саже, улыбается, блестя зубами, ласково треплет ребячьи волосы огромной черной рукой. Потом садится и ест принесенный обед. А рядом грозно урчит какая-то машина с гигантским колесом. Подходят к ним другие чумазые мужчины, тоже улыбаются мальчикам.

…Взлетел над землей черный дым, грохнуло, дрогнуло все вокруг… Кто-то заплакал…

…Солнце, море, чистая палуба парохода. И много-много ребят. Чья-то рука протягивает ему апельсин…

Было это? Или во сне привиделось?

Первое, что ясно сохранила память, — набережная в Ленинграде, большая толпа, незнакомые руки подхватывают Хосе, ласково приглаживают волосы, поправляют воротничок… Потом узнал, что привезли их в Ленинград, в Россию, спасая от войны, от гибели в 1937 году. Пылала Испания. Брались за оружие рабочие и крестьяне — против фашистских фаланг генерала Франко. Тогда Советская Россия спасала испанских детей от бомбежек и обстрелов.

Они воспитывались в детском доме под Москвой, на станции Правда. Им было дано все, что нужно ребятам, — кроме родителей, которые остались в Испании и, может быть, погибли. Им — просторные чистые классы, зеленые спортплощадки, спальни, одежда, учеба, забота. Именно с этого и началась сознательная жизнь испанского мальчика Хосе Эрнандеса, не помнящего ни родителей, ни знакомых, ни места рождения. Были известны только имя и фамилия.

В 1940 году восьми лет от роду Хосе пошел в школу, в первый класс. Все предметы преподавались по-испански, воспитатели были тоже испанцы, из тех, кому пришлось покинуть Родину после захвата власти фашистами. Здесь, в Советском Союзе, испанские ребята должны были обрести все то, за что сражались и погибали их отцы.

Но война догнала Хосе и здесь, на русской земле. Фашизм надвигался на восток тяжелой лавиной, неся невиданные еще в истории беды новой Родине испанских ребят. И опять черные взрывы, грохот, дрожь земли, слезы… Стало не хватать одежды, питания. А фронт приближался к столице. Детский дом эвакуировали в Поволжье. И в страшное это время Хосе тяжело заболел. Привезли его в Поволжье совсем слабого. Жизнь едва теплилась в худеньком теле. И опять чьи-то руки терпеливо выхаживали его, заботились о больном испанском мальчике. Хосе вернули в Москву, долго лечили в столичной клинике, пока окончательно не поставили на ноги. Он вернулся в детский дом, только учиться пока был не в силах.

Победным салютом во славу советского оружия окончилась вторая мировая война. Теперь надо было восстанавливать, возводить заново то, что разрушено, уничтожено, — заводы, города, жизнь. В стране пока что живется несытно, неуютно. Тем более — одинокому мальчишке, вышедшему из детского дома в огромный послевоенный мир. Хосе растерялся, оробел. Парнишку устроили на завод, в общежитие — что еще можно для него сейчас сделать? Слишком много у страны забот.

Продовольственные карточки, очереди за «коммерческим» хлебом, скудные столовские харчи. Детдомовское пальтишко стало тесным, латаным-перелатанным. Рваные ботинки просили замены. А где взять? Купить на барахолке — так получки и на хлеб едва хватало, не умел Хосе растянуть получку до аванса, аванс до получки. Дня три-четыре сыт, а потом впроголодь. Так жили и его товарищи по общежитию, все заводские мальчишки.

Как-то на улице Хосе познакомился с разбитным пареньком Сережкой. Отзывчивый парень Серега, добрый: в безденежные дни между получками он ведет Хосе в чайную, подкармливает. Наестся Хосе и благодарен другу. Серега не скупой, и у него всегда водятся деньги. Где же он так зарабатывает? Не говорит, смеется только: уметь надо, друг!

Не сразу дошло, что Сережка-то — вор… Щедро угощает — на краденые деньги! Это как же так? В детдоме считалось, что воровать стыдно, но Сережке ничего, веселый, сытый. А Хосе работает честно и все же голоден. Вот ведь какая непонятная штука — жизнь.

Не сумел Хосе разобраться хорошенько в этом проклятом вопросе: что лучше — честность или сытость? Уж очень есть хотелось. И увел его друг Сережка с рабочей дороги — в сторону, на кривую тайную тропку. С завода Хосе уволился, из общежития ушел. Ботинки новые заимел, костюм справил. На зарплату бы — черта с два…

Шатались они по рынкам, барахолкам, вокзалам, крали в поездах. «Добычу» отдавали «пахану», франтоватому и с виду скромному мужику. Теперь Хосе считал своим домом Павелецкий вокзал, здесь они с Серегой ночевали. Иной раз здесь и «работали» — крали чемоданы. А когда случалось засыпаться, их волокли в отделение милиции. В таких случаях они врали, путали, ныли жалобно, ни в чем не признавались. И, допросив, их гнали в три шеи: «Чтоб духу вашего больше не было, понятно?!» Много в те времена было неустроенных, выбитых из колеи мальцов.

Так тянулось около года. Воровать становилось все сложнее, опаснее — милиция «подкручивала гайки». Да и примелькались они в милиции. Пора было отсюда сматываться. Хосе не успел.

Взяли его на базаре с чужим ридикюлем под полой пиджака. Еще при обыске нашли часы «Павел Буре», которые он вытянул накануне у зазевавшегося приезжего на Павелецком. Хосе вытянул только часы, но оказалось, что кто-то другой украл у него еще и бумажник с документами и деньгами. За Хосе взялись всерьез. Всплыли многие прежние проделки — приобщили к делу. И стали его судить.

В те времена закон с ворами был крут, срок Хосе получил длинный. И пошло: тюрьмы, пересылки, этапы, лагеря. Под Челябинском, под Иркутском, все дальше и дальше на восток, пока не довезли его до самого Тихого океана. Отсюда, из бухты Ванина, вместе с партией заключенных доставил его пароход на Чукотку, в бухту Певек. И уж тут, среди голых сопок, Хосе окончательно убедился, что воровство сильно невыгодное занятие. Лучше бы слесарить на заводе…

Большие палатки с нарами. Круглые сутки топится железная печурка, но все равно брезент — слабая защита от полярной стужи. Спали не раздеваясь, в полушубках. Бывало, шапка примерзала к нарам. Кормили, правда, хорошо. Но и работать заставляли хорошо. Не силком, не окриком, а суровыми порядками: работай и ешь досыта, а бездельнику кормежка не положена. Вот так, очень просто и убедительно.

Здешний лагерь состоял при геологоразведке. Работа была несложной: один держит руками стальной бур, второй лупит кувалдой, пока не пробьет дыру в неподатливом сером камне. Тогда приходит вольнонаемный взрывник отбуривать, а «зеки» бегут погреться у костра. Тут сидят конвойные с карабинами, смотрят, чтоб порядок был, кругом же ни забора, ни колючей проволоки, ни внешней охраны — бежать отсюда бессмысленно, пропадешь в голых безжизненных сопках, которым конца и края нет. Ни травинки, ни деревца — лишь камень, снег да лютый мороз…

Хосе промаялся в сопках чуть