И посади дерево... - Владимир Константинович Печенкин

— А что?

— Глупо было бы. Мы дети республиканцев, и вырастил нас Советский Союз.

— Но наша родина — Испания!

Игнасьо закурил и сквозь дым задумчиво посмотрел на Хосе.

— А твоя жена? Она знает, что ты задумал?

— Н-нет. Нет пока.

— Подумай, Хосе, хорошо подумай. Ты можешь потерять все, упустишь будущее.

Хосе ходил по комнате, курил, молчал.

— Слышишь, Хосе? Тебе надо хорошо подумать, прежде чем…

— Да, я подумаю.

И все же от Игнасьо он направился в Отдел виз и регистрации иностранцев, который ведал регистрацией эмигрантов. Здесь встретил других земляков, возбужденных, жестикулирующих.

— Испанцы должны жить в Испании! — кричал высокий худощавый парень. — Мы забываем здесь родной язык, мы даже думаем по-русски! Родина! Какая бы она ни была, она земля наших отцов!

— …Где фашисты убивали наших отцов, — возражал кто-то.

— Это было двадцать лет назад! Неужели за двадцать лет ничего не изменилось? Нет, я хочу, чтобы вокруг слышалась испанская речь. Может быть, там отыщется кто-нибудь из родных…

Хосе стоял у стенки, слушал споры. И память услужливо поднимала туманные образы — не взрывы, нет — шахту, веселого чумазого отца… А может, он жив?

Домой он возвращался какой-то весь раздвоенный. Настоящая-то родина — Испания, так ведь? Да, но в самом деле он даже думает по-русски, у него советские жена и сын. А лагерь Чукотка? Но после освобождения ему же все шли навстречу, он чувствовал себя таким же советским! Ну а если отец или брат погибли тогда, в гражданской войне?

Думал, думал. Вера тревожилась, советовала сходить к врачу. Хосе к врачу не шел, а при первой возможности ехал в Москву, приходил в Отдел виз и слушал споры земляков, уезжающих и остающихся.

И в конце концов решился. Вера металась по комнате, то уговаривала, то стыдила, кричала обидные слова, плакала. Хосе курил папиросу за папиросой и тоже уговаривал, просил. Тяжко было обоим. Но Хосе уже крепко вбил себе в голову мысль об отъезде. Странное дело: никогда прежде, даже в самые трудные дни, такая мысль не возникала. Хосе Эрнандес был здесь таким же, как все. Как русские, украинцы, татары, грузины. И такие ли уж чужие ему семья Бориса Хромова, украинец мастер из Днепропетровска. Хосе Эрнандес рожден далеко отсюда, но и все же здешний он, вырос здесь, привык.

Но та земля, которая далеко отсюда, по которой делал первые шаги… Пока не думал о родине, он забыл ее. Но теперь, когда появилась возможность, когда едут другие, — Испания поднялась из детских снов и тянула к себе. Он должен ехать! Но как же семья? Расстаться с Верой, с семьей немыслимо!

— Вера, мы поедем.

— Ты сошел с ума!

— Может быть. Но мы поедем.

Наконец Вере надоели эти бесконечные споры. Сказала:

— Хорошо, пусть, я подпишу какие там надо бумаги, что не возражаю против отъезда мужа. Если ты сумасшедший, то поезжай. Одумаешься — вернешься. Буду ждать.

Хосе не хотел так. Душа его разрывалась надвое.

Он исхудал и еще больше почернел. Однажды ночью, проснувшись, Вера увидела, как ее муж, во всех бедах стойкий, склонился на колени перед кроваткой сына и — плачет. Такое за семейную жизнь довелось увидеть впервые. И женское сердце не выдержало, вскочила с кровати, обняла.

— Хватит! Вези нас в свою Испанию, вези!!

Лучшая Верина подруга, ткачиха Зинка, возмутилась несказанно:

— Куда тебя несет! Ты ж к фашистам едешь! Люди добрые от них утекают, а ты к ним! Пускай мужик твой едет хоть к черту, если ума нет, но ты-то, ты-то! Ух, просто разорвала бы таких дураков!

— Да муж ведь он мне. И потом, я ж его знаю, какой он… Если вбил в голову, то пока не выбьет из него эту дурь, не успокоится.

И эта Верина спокойная примиренность окончательно обозлила подругу.

— Ну и катись! Знать тебя больше не хочу, эмигрантка!

А у Хосе энергии удвоилось. Получил на стройке расчет, каждый день ездил в Москву, выправлял заграничные паспорта себе и Вере.

Их пришли провожать на вокзал Борис Хромов с молодой женой, инженер Игнасьо и расстроенная Зинка. Смотрели, как на тяжело заболевших, которых так и не удалось вылечить. Когда поезду дали отправление, Зинка разревелась.

— Прощай, Верочка моя! Прощай, дура ты такая! Если что, бросай там своего баламута, ребенка под мышку и домой.

Игнасьо сказал со вздохом:

— Ну… удачи тебе. Пиши.

Хосе и прежде внимателен был к жене и сыну, теперь же, чувствуя за собой как бы вину перед семьей, старался уловить настроение Веры, гладил украдкой каштановые ее волосы, поудобнее устраивал в купе. Вера, однажды решившись, выглядела теперь спокойной, рассудительной, держалась молодцом. Из Одессы отправила письмо родным, на Урал. В письме хотелось ей объяснить, почему согласилась она ехать на чужбину. Ничего объяснить путем не сумела. Успокаивала мать: «Обо мне не печальтесь, мы с Хосе живем дружно, а когда дружно, то и в чужих краях не пропадем…»

На пароходе «Крым» человек двадцать переселенцев. Некоторые с русскими женами, с детьми. Народ все молодой, неунывающий, взбудораженный предстоящими событиями и плохо представляющий, какими они будут, события. Вере стало немного легче: все же не одна она нашлась такая.

Декабрьское небо хмурилось, дождь накрапывал. Хмурился и растворялся вдали русский берег… Трехлетний Витя на руках у отца ежился от дождевых капель…

Никогда Вера не видела моря. Сейчас оно было кругом, неприветливое, серое. Черное море. Пока еще наши воды. А может быть, уже не наши? Чужие, турецкие?

Проливы проходили днем. В дождевой мути хмурился справа и слева турецкий город Стамбул. Разноцветные дома, дворцы, минареты. Проплыли мимо древние крепостные башни, похожие на шахматные туры. Остановки здесь не было, только подошел к «Крыму» катер, высадил на борт представителей испанской администрации да тучного одноногого, на деревяшке, лоцмана, жующего смачно резинку.

Средиземное море встретило солнечной погодой, такое бездумное и ласковое. Эмигранты ободрились. От теплого ветерка, от солнечного на море блеска полегчали думы, посветлели.

Администраторы поочередно стали вызывать репатриантов в каюту, выясняли, кто откуда родом, у кого в Испании есть родственники, какая профессия, семья. Хосе ничего не мог рассказать о себе. Родственников не помнил. А фамилия Эрнандес встречается в Испании, как в России Ивановы.

В таком же положении находился и Рамон Гомес, с которым Хосе познакомился на пароходе. У Рамона в документах значилось, что родился в Астурии, в городе Сама-де-Лангрео. Жена Рамона, худенькая рыженькая Нина, колхозница с Поволжья, не отходила от Веры, смотрела на нее как на старшую, умную, опытную,