Казачонок 1861. Том 5 - Петр Алмазный

Он подошел ближе, чем нужно. Второй за возком начал обходить, будто бы проверяет сбрую. Третий из тени чуть сместился к Звездочке.

Кажись, хотят меня зажать с трех сторон.

— Давай, приподнимаем, — сказал человек с фонарем.

Я наклонился к полозу и дернул его, но не вперед, а назад. Полоз соскользнул в небольшую колею ниже, и возок накренило еще сильнее.

— Эй, ты чего⁈ — заорали спереди.

— Да вот, крепко засел, ща кантовать будем, — буркнул я и одновременно ударил рукой по фонарю.

Стекло лопнуло, фонарь вылетел из рук, и нас накрыла темнота. Нет, не полная — по тракту я до этого и как-то медленно ехал. Но когда глаза привыкли к свету, резкое затемнение всегда играет с человеком злую шутку. К такой темноте еще привыкнуть нужно.

Я дернул повод на себя — Звездочка резко шагнула ко мне, разделяя пространство между мной и тем, кто раньше держал фонарь.

Тот на кой-то черт схватил ее за гриву. Или не видел толком, или так хотел прогнать. Но было уже не важно — моя кобыла сразу прописала ему копытом. Что-то хрустнуло, и раздался крик. Что именно моя красавица этому «вежливому» сломала, я так и не разобрал, потому как уже разворачивался в другую сторону, прикрытый Звездочкой со спины.

— Хватай его! — рявкнули рядом.

Кто-то прыгнул на меня сбоку, со стороны облучка. Я поднырнул корпусом под летящий кулак и врезал локтем под дых. Тот захрипел и сложился пополам. Я, словно исполнял пенальти, пробил ему между ног.

Душераздирающий крик огласил весь тракт, думаю, минимум на пару верст в обе стороны. Теперь уж стреляй — не стреляй, если кто неподалеку был, этого голосистого не расслышать не смог бы.

Я вытащил ремингтон из нагрудной кобуры, понимая, что хотя бы одного «языка» надо оставить обязательно.

Темнота им мешала больше, чем мне: они-то возле фонаря дольше крутились. Один катался в снегу и выл, держась за ногу — видать, Звездочка ему ее знатно поломала. Второй, получивший по бубенцам, пытался вдохнуть, но у него пока плохо выходило.

Тот, что со шрамом, предположительно Сизарь, отскочил в сторону, потянувшись рукой в полушубок. Ждать, пока он достанет ствол или нож, я не стал и выстрелил ему в плечо.

Почти сразу со спины услышал, как кто-то быстро приближается, — прыгнул в сторону, одновременно разворачиваясь и нажимая на спуск. Прыгуна отбросило спиной на возок, а меня заволокло дымом второго выстрела.

Оставался минимум один целый. Я юркнул к полозу и попытался на слух определить, где он. Когда мы начинали «тянуть», кажись, он как раз сбрую поправлял.

Услышал взвод курка и шаги. Кто-то обходил возок. Благо Звездочку я успел до этого хлопнуть по крупу, отправив подальше. Не хватало еще ей шальную пулю поймать.

— А ну не балуй, малец, — послышался грубый голос.

Он пытался говорить уверенно, но меня провести не так просто. Я слышал, как тот нервничает. Ну еще бы! Им наверняка казалось, что дело плевое: надо-то в сумерках на тракте впятером скрутить подростка. А оказалось, не все так просто. Подельники его в разных позах отдыхают вокруг, наглядно подтверждая этот факт.

— Все, дядя, сдаюсь, — крикнул я испуганно.

— Вот и молодец, выходи, руки в гору! — приободрился тот.

— Выхожу, не стреляйте, дяденька! — сказал я, сам тем временем крадучись вдоль полоза по низу.

С его стороны меня было не разглядеть. Щель между полозьями и кузовом не просматривалась: и снега хватало, и возок накренился в мою сторону.

Я выстрелил практически снизу вверх, продырявив ему правое плечо.

«И что за любовь у меня к правым плечам», — мелькнуло в голове. — «Сколько их уже за последнее время было». Удобно, конечно: и язык остается, и сопротивление, как правило, в таком виде уже не оказывает. А если нужда будет — и вылечить такого еще вполне реально.

Противник выронил револьвер на землю и повалился на спину. Я быстро поднялся, подскочил и прописал ему в голову носком сапога, надеясь вырубить. Голова неестественно выгнулась с хрустом, и он обмяк на снегу. Похоже перестарался.

Я замер, прислушался, втягивая носом воздух, наполненный дымом и конским потом. Тишину нарушали только подвывания раненых. Живые — и ладно, будет кого поспрошать.

Первым делом собрал все оружие. Пару револьверов поднял со снега, одно ружье и ножи снял с поясов — почти у каждого по ножу, у троих еще и засапожные имелись. Все это ушло в сундук-хранилище.

— Ну что, торговые люди, — сказал я вслух. — По делам, сказывали…? В Ставрополь, значится…?

Сизарь лежал на боку, зажимая простреленное плечо, и сопел. Глаза у него были полны злости и обиды.

— Ты… малец… — прохрипел он. — Ты всех…

— Не, не всех, Сизарь…

Я отступил на пару шагов, прикрылся возком, достал из хранилища керосиновую лампу, чтобы хоть как-то осветить морду со шрамом. Допрашивать, не видя лица пациента, — дело так себе: легко что-нибудь важное упустить.

Сначала прошелся по остальным — ударами рукояти по затылкам вырубил всех, кроме Сизаря. Уже бессознательным, переставшим подвывать дорожным разбойникам связал руки за спинами.

Затем присел на корточки рядом со шрамированным, направив лампу ему в лицо. Достал фляжку с еще теплым сладким чаем, припасенным в дорогу.

«Кстати, это последняя, — отметил я. — Надо на привале наполнить все три. Отлично бодрит. Одну, пожалуй, с кофе сделаю».

«О чем я думаю! Только что из очередной задницы выбрался, а мечтаю о глотке кофе. Видать, мозг так пытается переключиться на нейтральные мысли, чтобы кукушка окончательно не поехала от такого объема стресса. Кажется, что все эти перипетии я прохожу как бы походя. Да ни хрена подобного! Ей-богу, задолбался уже».

— Задолбали, дебилы! А-а-а-а! — я вскочил и проорался, выплеснув в морозный воздух накопившуюся энергию.

Когда опустил голову, увидел ошарашенные глаза Сизаря и чуть было не двинул ему сапогом по роже, но сдержался.

— Ты чего, малец?

— Да достали вы меня уже! Сколько можно! — выдохнул я. — Вы будто почкованием размножаетесь. Хрен поймешь, откуда вы все, уроды, на мою голову лезете! Думаю: ну вот, отдохну чутка, по ярмарке с близкими погуляю. Нет, б… И здесь вам нагадить приспичило, все испортить. Вы чего добиваетесь? — осклабился я.

— Ты… ты чего это? — он, выслушав эту тираду и увидев выражение моего лица, особенно зловещее в свете лампы,