Казачонок 1861. Том 5 - Петр Алмазный

посмотрела на меня в ожидании. В голосе и взгляде читалась надежда — видно, с деньгами туго, вот и решила она немного поправить хозяйство. А для меня, признаться, этот вариант и правда был лучше любого постоялого двора: позволит раствориться в городе, насколько вообще это возможно.

Мальчишка молчал, глядел исподлобья.

— Добре, хозяйка, — улыбнулся я. — Мне бы переночевать, а дел завтра по горло, — сказал я, слезая с коня.

Пятую точку за день я отсидел знатно, да и ехать до их дома в седле, пока мать с ребенком месят снежную кашу по дороге, показалось не по-людски.

Она чуть приблизилась, понизила голос:

— Я Дарья Ефимовна. Вдова солдатская. Муж мой с Крымской войны не воротился… — быстро, привычно перекрестилась. — А это Федя, сынок мой.

Федя дернул плечом.

— Григорий Прохоров, — представился я. — Из станицы Волынская, что за Пятигорском.

— Ой, да ты издалека, мил человек!

— Звездочку мою будет куда пристроить? — спросил я, погладив лошадь.

Она кивнула в темноту:

— У меня дворик малый, но сарайчик есть. Разместим твою лошадку. Только соседи злые, так что не балуй. А то начнут языком чесать — потом беды не оберешься.

— Добре, веди, Дарья Ефимовна, — сказал я.

— Пошли, Григорий.

Дом у нее оказался совсем рядом, дошли минут за десять. В потемках толком не разглядишь, но я приметил низкий забор, дровяной сарай и сам домик — небольшой, саманный, побеленный, с темными окнами, сейчас прикрытыми ставнями.

Дарья Ефимовна показала, как завести Звездочку. В сарае и вправду места хватало только для нее. Но если снова повалит снег, лошадь будет под крышей — и то хлеб. Я обиходил Звездочку, насыпал овса, накинул попону.

Она фыркнула, ткнулась мне в рукав.

— Дошли, девка, — шепнул я. — Ты молодчина, любо прокатила меня в даль такую.

Федя метнулся, открыл дверь, пропустил мать в сени и вернулся ко мне. Стоял рядом, внимательно глядя на все мои действия.

— Добре, Федор, я управился. Веди в дом.

— Ну, пойдемте, — мальчишка развернулся к хате.

В доме было бедно, но чисто. Я вошел с керосиновой лампой, которую зажег еще в сарае — без нее нормально обиходить лошадь не вышло бы. Повернувшись к красному углу с иконами и лампадкой, я перекрестился.

На небольшом столе стояла какая-то масляная лампа с почерневшим от копоти стеклом. С моей керосинкой стало куда светлее, Федя заулыбался и попросил ее показать поближе. Я разглядел беленую печь, деревянный пол, тщательно выскобленный. Пахло теплым дымом, луком и каким-то варевом. Я понемногу отогревался после дневного перехода.

— Спать, Григорий, будешь вон там, — Дарья Ефимовна отдернула занавеску. — Топчан старый, не обессудь. Зато тут и окошко свое, во двор выходит.

Я отметил это как плюс — на случай, если придется незаметно уходить. Правда, шумом хозяев разбудить можно, так что надо будет все взвесить.

— Добре, Дарья Ефимовна. Сколько за постой за седмицу возьмешь? — спросил я.

Она немного помялась, прикидывая цену.

— Да… по пять копеек за ночь, — выговорила наконец. — Коли на седмицу, то…

— Добре, — перебил я и достал серебряную монету. — Вот рубль за постой, ну и к столу что прикупить.

Она ахнула, будто я ей золотой червонец сунул.

— Да ты что ж… Господи…

— Бери, Дарья Ефимовна, — сказал я. — Не отказывайся.

Она взяла монету, спрятала в узелок и кивнула:

— Благодарствую, — слегка склонила голову. — Садись за стол. Я сейчас повечерять чего соображу.

Федя все это время молчал, но теперь подошел ближе, разглядывая мой кинжал на поясе. Рука его непроизвольно потянулась.

— Не трогай, — сказал я спокойно. — Коли поглядеть хочется — спроси сначала. А вот так никогда к оружию не тянись, Федя. Добром такое любопытство не кончается.

Он сразу отдернул руку и покраснел. Дарья Ефимовна поставила на стол чугунок и три миски. Еда простая: картошка, тушеная капуста, кусок черного хлеба.

Я глянул на чугунок и невольно сглотнул. После долгой дороги даже такая простая еда казалась царской. Она разложила по мискам капусту, сверху выложила по две картофелины, хлеб разделила на три части — себе отодвинула самую маленькую.

— Ешь, — строго сказала она сыну. — Не зыркай по сторонам.

Федя кивнул, но глаза все равно бегали — то на мой пояс, то на лампу. Я подошел к переметной суме, достал из хранилища узелок и сделал вид, что вынимаю его оттуда. Развернул — и на столе добавился кусок копченого мяса, что Арам мне в дорогу всучил, кружок сыра оттуда же, сухари, мешочек с сушеными яблоками и орехами.

У Феди рот приоткрылся.

— Вот это да… — выдохнул он.

— Тише ты, — оборвала его Дарья Ефимовна и сама чуть покраснела. — Не позорься перед гостем.

— Да что тут позориться, — сказал я и подвинул к мальчишке яблоки. — Кушай, Федя, не стесняйся.

Я нарезал мясо и сыр, и мы принялись ужинать.

— Вкусно? — спросил я у мальчишки, который с большим удовольствием жевал копченое мясо.

— Угу, очень! — ответил он с улыбкой.

Дарья Ефимовна ела не спеша.

Я уже понял, что живут они почти впроголодь, и мясо на столе бывает нечасто.

— Благодарствую тебя, Григорий, — сказала она, когда миски опустели. — За угощение…

— Это тебе спасибо, Дарья Ефимовна. Очень выручила. А то, глядишь, где бы я в такую темень постой нашел. Да и не люблю я постоялые дворы, признаться. Мне вот так, — я обвел взглядом скромное убранство, — лучше.

— Спаси Христос, Григорий, — кивнула она и перекрестилась.

Я поднялся, задвинул лавку и вышел во двор, подсвечивая тропку керосинкой. Проверил Звездочку: потрепал по шее, подсыпал овса, поправил попону.

— Отдыхай, — сказал тихо.

Вернулся в дом. Дарья Ефимовна уже убрала со стола. Федя зевал, но все равно ждал меня, будто боялся пропустить что-то важное.

— Давай спать, Федор, — сказал я ему. — Утро вечера мудренее.

Он посмотрел на меня серьезно, будто хотел что-то спросить, но передумал.

Федя быстро кивнул. Дарья Ефимовна тоже будто собиралась о чем-то спросить, но сдержалась.

Лежал я на топчане под буркой, и потихоньку напряжение от дороги отпускало. Длинный путь из Пятигорска позади — спасибо тебе, Господи.

Но полностью расслабиться не выйдет. Теперь начинается самое сложное. Уже завтра