Казачонок 1861. Том 5 - Петр Алмазный

раз скользнула копытом по камням, но взобралась вполне бодро. Двух других вел по очереди, крепко держа за недоуздки, на ходу успокаивал голосом. Наконец выбрались наверх.

Возок Сизаря и его друзей по дорожному разбою так и стоял на самом краю склона. С тракта его не видать, а вот если кто свернет туда же, куда и я вчера, — мимо уже точно не пройдет.

Эх, добротная вещь… Но брать себе никак нельзя. Подошел, ухватился за оглоблю, попробовал сдвинуть возок в балку. Ничего не вышло. Полозья за ночь, видать, прихватило, и все мои усилия оказались бесполезны.

Пришлось включать голову. Я присел впереди, где полозья упирались в наст, и убрал в сундук приличный пласт земли со снегом прямо из-под них.

Потом снова взялся за оглоблю и начал раскачивать транспортное средство. Довольно быстро передняя часть полозьев провалилась в сделанное углубление, возок шевельнулся и, набирая ход, проскользил вниз. Скоро я уже с верхотуры наблюдал, как полозья жалобно треснули от удара и возок завалился на кусты. Жалко, конечно, мог бы еще кому послужить, но что поделать.

Взобрался на Звездочку, взял в правую руку повод двух лошадей Сизаря и двинулся к тракту. Предрассветные сумерки на глазах расступались перед новым днем, наступало 18 февраля 1861 года. Впереди ждала дорога на Ставрополь.

Я двигался по тракту, а он, надо сказать, был оживленным. Эта дорога, как артерия, связывала станицы между собой. По ней ходили груженые купеческие обозы, передвигались путники по своим делам. Пока распутица не наступила, торговцы спешили перебросить на санном ходу побольше товару.

Пока здесь не появится железная дорога, именно гужевой транспорт останется основным.

С лошадками, которые остались со мной после Сизаря, я расстался. Оставил их прямо на тракте, насыпал овса в достатке и, попрощавшись, покинул. Жаль, конечно, хорошие кони, но рисковать в моей ситуации — неоправданная роскошь.

…Я уже давно проехал Александрийскую, Старую Падину, Базовую и сейчас держал путь к Старомарьевской. Оттуда останется один переход до Ставрополя — и наконец это путешествие подойдет к концу. Предположительно 21–22 февраля я уже буду на месте.

Увы, еще в станице Александрийской, куда я добрался на следующий день после стычки с Сизарем и его братией, убедился в правоте его слов: Шнайдер, пользуясь то ли служебным положением в географическом обществе, то ли какой другой протекцией, на всех станциях без промедления менял коней.

Это позволяло им двигаться с максимальной для того времени скоростью. Мы же со Звездочкой в такой гонке участвовать никак не могли. Пришлось смириться и идти своим чередом, надеясь, что за это время Насте не причинят какого-либо вреда.

К полудню я стал присматриваться к местности — пора было подбирать место для дневки. Надо самому поснедать, да и Звездочке роздых дать, накормить как следует. Глаз зацепился за дым впереди, верстах в двух. Решил, что если там подготовленная стоянка, то пристроюсь рядом.

Навстречу протащились сани, где-то в сбруе звякнули бубенчики. И вот я уже мог разглядеть небольшой обоз — две крытые повозки на полозьях и несколько людей у костра, греющих руки.

— Доброго здравия! — крикнул я издали, подъезжая.

Из-за саней выбрался полный бородатый кавказец в темном кафтане. Прищурился — и вдруг расплылся в улыбке.

— О-о! Да это ж Григорий Прохоров! Поздорову, Григорий, поздорову!

Арам Гукасян, тот самый. Я аж проморгался от удивления — ну никак не ожидал встретить его здесь.

— Арам джан! Вот, не поверишь, когда недавно из станицы в Пятигорск ехал, тебя вспоминал. Мы тогда на привал останавливались как раз в том месте, где летом с тобой волков гоняли!

— А, дорогой, кто-то гонял, а кто-то чуть портки не намочил! — расхохотался он. — Ты чего меня в Пятигорске не навещал ни разу за полгода, я же звал тебя, да?

— Извинения просим, дорогой, — развел я руками. — Каюсь, был в Пятигорске за это время не раз, но дела закрутили, да и в станице их полным-полно.

— Давай-ка, Григорий, слезай уже да к очагу нашему ступай, хоть руки погрей. А сейчас мы и горяченького сообразим. Как думаешь, что сегодня у Арама на обед?

Я покрутил рукой в воздухе:

— Неужто шурпа? — улыбнулся я.

— Ах, дорогой! Откуда знаешь? Или нюх у тебя такой, что ты впереди своей Ласточки бежишь, запах шурпы Арама почувствовав?

— Это Звездочка, дорогой. Ласточка в станице осталась, — погладил я свою лошадь.

Арам захохотал:

— Ласточка, Звездочка… Какая разница! — хлопнул ладонями. — Главное, чтоб несла быстрее ветра, куда хозяину надо! Давай-ка, Григорий, к огню. Сейчас кормить тебя стану!

Я поздоровался со всеми. Кое-кого помнил еще с прошлой встречи. Ашот возился у котла, подвешенного над огнем, и снимал пробу. Сурен, как и в прошлый раз, был немногословен: что-то буркнул себе под нос и устроился так, чтобы дорога была на виду. Возчик Николай, которого я тоже узнал, доставал миски, с улыбкой подзадоривая кашевара.

На снегу появились постеленные шкуры.

— Вот, Григорий, — подмигнул Арам. — Дастархан для дорогого гостя. Без этого никак. Кушать нужно правильно, — поднял он указательный палец вверх, — неважно, в дороге ты или в своем доме.

В центре этого импровизированного дастархана начали появляться разные яства: лаваш, овечий сыр, головка чеснока, пара луковиц. Потом — кусок копченого мяса, от которого шел изумительный аромат.

— А где твоя вкуснейшая на всем Кавказе шурпа, дорогой? — не удержался я, усмехнувшись.

— Шурпа… — Арам театрально всплеснул руками. — Молодой ты еще, Григорий, ничего не понимаешь! Любой суп шурпой зовешь? Но сегодня ее не будет. Сегодня у нас хаш.

Он стал разливать горячий, почти кипящий суп по мискам. Над ними клубился пар, а аромат специй расходился по округе. Добрые куски мяса, жирный бульон, чеснок, перец — и еще что-то свое, армянское.

— Кушай, дорогой, — сунул он мне миску. — Дорога длинная, а силы всегда в пути нужны.

— Вот! — довольно сказал он. — А то все «шурпа-шурпа». Хаш — это вещь. Покушаешь — и бегом до Ставрополя добежать сумеешь.

Мы сидели на шкурах и ели вместе. Лошади рядом жевали сено, отдыхая после дороги. Арам, не замолкая, болтал: то про базар, то про цены, то про то, как недавно поругался с одним жуликоватым купчиной в Георгиевске.

— Слушай, Григорий, — вдруг вздохнул он. — Вот скажи мне, почему Бог дает человеку три дочери и ни