У нас отняли свободу - Трейси Чи

– Потому что все – дерьмо собачье!

Мас подходит ко мне, и на секунду мне кажется, что сейчас он мне врежет. Но это не его метод. Он просто ко мне придвигается. Стоит дюймах в трех от меня и говорит, глубоким таким голосом:

– Ага, верно. Но нельзя драться со всем на свете, Фрэнки. Тебе нужно выбрать что-то, за что ты будешь драться, или ты выдохнешься, пытаясь драться с целым миром.

* * *

Когда я просыпаюсь на следующее утро, то вижу, что дядя Яс сидит у огня и прикрепляет нашивку обратно на папкину военную куртку. В Японском квартале Яс был портным. Лучшим во всем районе, если хотите знать мое мнение. Но глаза у него уже не те. Суставы на холоде болят. Я из-за него остался, не вернулся в Нью-Йорк. За ним кто-то должен приглядывать.

– Не нужно тебе это делать. – Я спускаю ноги с койки и натягиваю свитер.

– Тц-тц, – говорит Яс. – Опять подрался?

Я трогаю губу – она разбитая, распухла и болит – и усмехаюсь:

– Видел бы ты другого парня.

Дядя прищуривается на меня:

– Не пойму, зачем ты вообще ходил на то собрание. Ты уже говорил, что не будешь записываться.

Я встаю, забираю куртку из его скрюченных рук.

– Не знаю.

– Значит, пошел туда, просто чтобы побеситься.

– Наверное.

Я сажусь рядом с дядей, начинаю шить, и тут он наклоняется ко мне и берет мое лицо в ладони. Они у дяди мягкие, но сильные.

– Ты дикий мальчик, Фрэнки, – говорит дядя. – Тебя нельзя держать под замком в месте вроде этого. Если ты тут останешься, то попадешь в такие неприятности, что даже твои друзья не смогут тебя вытащить.

Я сердито смотрю на двойное красное А на папкиной нашивке и вонзаю иголку в ткань.

– Со мной все будет хорошо, дядя Яс, – отвечаю я, хотя сам не знаю, верю я в это или нет.

* * *

Папка говорит, на войне погибли тысячи лошадей. От пулеметов, ядовитого газа, голода и сотни других вещей. Он говорит, мир так скверно устроен, что хочется разрушить его до основания.

Знаете, я об этом много думаю – об основаниях. И иногда мне кажется, что, если я просто буду достаточно сильно и достаточно долго долбиться о них головой, все замшелые каркасы и гнилые перекладины мира развалятся. И может быть, тогда мы сможем построить что-то получше.

* * *

Последнее собрание перед тем, как начнут раздавать опросники, и я снова тут, у задней стены, скрежещу зубами, потому что Мас стоит перед толпой и несет всякий бред. Он должен бороться за демократию везде, он должен сражаться с тиранией повсюду, вот такая хренотень. По правде сказать, я перестаю слушать уже через несколько минут, потому что в голове крутится одно: «Тирания посадила нас под замок. Тирания отняла у нас свободу. Тирания прямо здесь. Тирания – в Америке».

Я так зол, что готов ему врезать. О чем он думает, агитировать нас пытается? Масу следовало бы быть умнее.

Примерно половина слушателей это проглатывает. Распускает нюни, готовая броситься на немецкие штыки во имя звездно-полосатого флага.

Другая половина в бешенстве, как я. Многие тут кибеи – ну, знаете, ребята, которые родились в Америке, но потом их послали в Японию учиться, – но не все. Кто-то, как Стэн Кацумото, лишился из-за переселения семейного магазина. Маленькую лавочку, ради которой их мама с папой так трудились, распродали за бесценок. Надо быть последним недоумком, чтобы не беситься от такого.

Но я единственный, кто ненавидит Маса за это. За то, что вот так нас предал. За то, что вот так меня бросил. Потому что я не хочу рисковать своей жизнью ради этой чертовой страны, и это значит, пока он будет изображать бравого солдатика для Дяди Сэма, я буду гнить в этом поганом лагере без него.

Я хочу заорать на него. Я хочу вколотить в него немного ума-разума. Не надо, Мас. Им на тебя насрать. А нам – нет. Мы твоя семья.

* * *

Я так зол, что после собрания отправляюсь бродить по улицам Топаза и с каждым шагом делаюсь все злее. Как он мог так со мной поступить? Как он мог меня кинуть? Он же вроде тот самый парень, на которого мы все можем положиться.

Я готов кого-нибудь отметелить. Только дайте мне повод. Ну же.

Вдруг я оказываюсь перед блоком Маса.

Эти бараки все одинаковые, но миссис Ито устроила на площадке перед входной дверью славный маленький сад камней. Я бы эти камни везде узнал, потому что я же и помогал их туда затаскивать.

Мои кулаки сжимаются.

Мас.

Ну же.

Ноги несут меня вперед. Перед глазами белое марево.

Но я не успеваю дойти, как из тени выскакивают двое парней. Лиц я не вижу, потому что темно, а фонари светят так себе, но один из них берет камень из садика миссис Ито, взвешивает в руке и замахивается, будто он Боб Феллер и играет за «Индейцев».

Ублюдки хотят расколотить Масу окна.

Я забываю, что вообще злился на Маса. Я забываю, что вообще на кого бы то ни было злился, кроме этих трусливых уродов. Я мчусь к ним, врезаюсь прямо в того, что с камнем. Камень выпадает из его руки, и мы, пыхтя, выкатываемся на улицу.

Он молотит меня по голове, но я в таком бешенстве, что едва это чувствую. Парой-тройкой хороших ударов я вышибаю из него дух – сипя, он отшатывается назад.

Другой парень пытается меня схватить, но я его отшвыриваю и снова залепляю первому парню. Мои костяшки врезаются во что-то, наверное в нос, не знаю. Мне плевать. Надеюсь только, что это больно.

Но не успеваю я ударить снова, как они убегают. Я плюю им вслед, на языке вкус крови.

Потом я поворачиваюсь к бараку Ито. Сквозь занавески вижу у окна силуэт Маса.

Он раздвигает занавески, и я ныряю в тень другого барака. Свет озаряет его сзади, будто он Супермен, вылетающий из облаков, и секунду я не сомневаюсь, что он видит меня в темноте, меня и мою тупую злобу.

О чем я думал?

Я что, впрямь собирался драться с Масом? С парнем, который привел меня в компанию? С парнем, который всегда был за меня, как бы я ни лажал?

Мас задергивает занавески.

Меня потряхивает. Я беру камень из садика миссис Ито, кладу его на место и сбегаю как трус – а я трус и есть.

* * *

Ночью мне снятся