У нас отняли свободу - Трейси Чи

16. Джо Танака

Верный данному слову, Джо записался на танец не один раз, а три. Кажется, я в раю!

– Думаешь, он тебя поцелует? – спрашивает Юки. Мэри ухмыляется. Она была бы куда симпатичнее, если бы не ухмылялась постоянно, но это не мое дело.

Я со смехом смахиваю с туфель последние пылинки.

– Вопрос в том, позволю ли я ему.

– И?

– И я еще не решила! – Я плюхаюсь на койку между девчонками. Мэри неловко отодвигается. – Если он джентльмен, то…

Мгновенно прерывая меня, мой желудок испускает позорно громкое урчание. Глубоко в горле я чувствую привкус желчи. Я торопливо прикрываю рот руками.

Мэри уже несет мусорное ведро.

– Все хорошо?

Я качаю головой:

– Кажется, я что-то съела…

– Ты же не ела ореховую подливу? Мама у нас отказалась ставить ее на стол.

Живот у Юки урчит еще громче моего, и она с гримасой вскакивает с койки.

– Так и знала, что подлива была испорченная!

Мы одновременно хватаем свои сандалии и, согнувшись пополам от боли, мчимся к двери. Снаружи, похоже, весь блок устремился к уборным, наполняя воздух стонами и болезненной вонью.

От пищевого отравления мне так плохо, что я провожу весь вечер в постели с ведерком рядом.

Я пропускаю танцы.

Хуже всего то, что я пропускаю танцы с Джо.

* * *

Однако на следующее утро я уже почти как новенькая, разве что только немного измотанная. И кто бы вы думали стучится ко мне в дверь? Джо Танака собственной персоной!

– Хи-ро-миии! – вопит Юки, хотя я всего лишь за занавеской. – Это к тебе-еее!

Сконфуженная, я поплотнее натягиваю парик, расправляю светлые кудри, озабоченно смотрю в ручное зеркальце – не видно ли где черных волос.

– Хироми!

– Последний раз повторяю: я теперь Бетт! – Пощипав щеки для румянца, я еще раз гляжу на свое отражение и откидываю занавеску – хочется верить, это эффектное появление.

Обиженная Юки уходит за стол дуться.

– У тебя волосы перекосились.

Помертвев от ужаса, я поправляю парик, уже дефилируя к двери, где на пороге стоит Джо Танака, его дыхание клубится в утреннем воздухе.

– Нам тебя не хватало на танцах, – говорит он, вручая мне цветок из гофрированной бумаги. – Там все были, даже эта белая, Гейл. Не думал, что она захочет веселиться с кучкой нихондзинских ребят, но видела бы ты…

– О, Джо, не стоило! – прерываю его я. Цветок – красная камелия с рифлеными лепестками и множеством желтых тычинок в середине. В Японии красные камелии – символ любви. – Она чудесная!

Джо смущенно засовывает руки в карманы пальто.

– Ну, я подумал, что хоть это могу сделать, раз уж ты не смогла выбраться вечером.

– Сегодня я могу, – радостно говорю я. – Ты идешь на волейбол после обеда?

– Пока не думал об этом. Может быть, я увижу тебя там?

– Может быть, – пожимаю я плечами, делая лицо как у Скарлетт О’Хара, изображая равнодушие, хотя мне ничего так не хочется, как сидеть с ним рядом на школьном стадионе, плечом к плечу, бедром к бедру. – Если ничего более интересного не нарисуется.

Он улыбается, и я едва не сползаю по дверной раме без чувств.

– С тобой все интереснее, Бетт.

Я подмигиваю:

– Тогда, наверное, лучше тебе быть там, где я, Джо.

ДЕКАБРЬ

К сожалению, после такого, казалось бы, многообещающего начала после Дня благодарения мой роман с Джо забуксовал. Он все такой же милый, однако, когда мы разговариваем, его как будто что-то отвлекает. Наверное, его занимают школа – утренние занятия наконец-то возобновились – и баскетбол, потому что «Топазские Бараны» уже разбивают наголову соседние школы. Он записан в моей бальной книжечке на «Праздничный джиттер-хоп», но всего один раз – под номером четырнадцать, на самом непримечательном месте.

Впрочем, рождественские увеселения затмевают мои волнения. Утром двадцать пятого декабря в Топазе выпадает дюйм снега и накрывает весь город, словно пирог сладким сливочным кремом. Сосульки свисают с карнизов точно хрустальные, от труб поднимается дым, а мы стоим в дверях и смотрим, как певчие проходят по улице с гимном «Придите же, верные». В морозном зимнем воздухе их голоса звучат чисто и ясно, как звон колокольчиков.

В доме рядом с бабушкиной койкой весело горит печь, заботы об экономии угля на время забыты. На столе – подарки, завернутые в бурую упаковочную бумагу и перевязанные бечевкой. Некоторые подарки для Юки – пожертвования от квакеров из Американского комитета Друзей на службе обществу – даже поблескивают мишурой.

Мы открываем подарки – там фруктовые кексы от друзей-хакудзинов из Сан-Франциско и пирожки мандзю от нашего старшего брата и его жены в Нью-Йорке – они жили там, когда мы получили приказ о переселении. Брат хотел приехать к нам, чтобы быть с семьей, но мама и папа даже слышать об этом не хотели. Разумеется, ему с женой надо остаться на Востоке. Зачем ехать сюда, если можно жить в Нью-Йорке?

Среди моих подарков – новенькая губная помада от «Тэнджи» оттенка «Театральный красный», о которой я мечтала не один месяц.

– О, Юки, спасибо! – вскрикиваю я, кидаясь к ней. – Ты знаешь, что ты моя любимая сестра?

Она падает в мои объятия, правда, при этом шепчет – и я слышу улыбку в ее голосе:

– Других сестер у тебя нет!

Я пробую помаду на следующий вечер, когда готовлюсь идти танцевать с Кейко и Ям-Ям – та просто сияет от счастья. Ее отца выпустили из Мизулы – он приедет со дня на день.

Надув губы, я изучаю свое отражение в ручном зеркальце.

– Этот оттенок мне идет? – спрашиваю я.

– Тебе все идет, Бетт, – отвечает Ям-Ям.

– Не знаю. – Я открываю «Вог» на рекламе, где Констанс Лафт Хэн, глава «Тэнджи», раскинулась на ярко-зеленом диване, усыпанная жемчугами и сапфирами, сверкающими на ее кремовой коже. Я всматриваюсь в ее губы и нарумяненные щеки, в ее небесно-голубые глаза и безупречно изогнутые брови. – В рекламе выглядит по-другому.

– Ну да, – Кейко корчит гримасу. – Потому что она белая.

Я хмурюсь на свое отражение – на свои круглые щеки, на плоский нос: в сравнении с Констанс Лафт Хэн, Гейл Джонсон и белыми красавицами из моих любимых фильмов и журналов я просто пельмень.

– Она даже не настоящая, – говорит Кейко, тыча в рекламу. – Это рисунок, а не фотография. В жизни у нее, наверное, прыщи и второй подбородок, как у всех.

– Ой. – На секунду я чувствую себя дурой. Естественно, я не могу походить на эту нарисованную женщину, да и не надо мне такого. Какая тоска – жить в двумерном пространстве.

Ям-Ям закладывает бумажную камелию мне за ухо.

– А ты настоящая, и ты красотка.

– Разве мы все не красотки? – смеется Кейко и взбивает волосы, явно