Лес заблудших душ - Дин Кунц

class="p">— Азраил, ангел смерти, — говорит Реджис не потому, что верит в такую чепуху, а потому, что это существо — своим размером, цветом и властным взглядом — настолько впечатляет, что он понимает, отчего другие могли поверить в подобную легенду, особенно деревенщины, живущие в этом богом забытом округе.

— Интересно, кто вообще выдумал эту глупость, — говорит Венди.

— Ну слава богу, ты в это не веришь. Я так и знал, что не веришь, — говорит он, словно её пренебрежение к суеверию заставит незваную гостью растаять, как угроза во сне.

Пума остаётся такой же осязаемой, как холодильник.

На сервировочном блюде осталось немного бекона. Может, львице понравится бекон. А может, бекон только раззадорит её аппетит.

— Я видела её много раз, — говорит Венди, — и её появление никогда не было связано ни с чьей смертью, по крайней мере ни с одной, о которой я бы знала.

— И сколько это — «много раз»?

— Ну, раза три-четыре в год. Впервые я увидела её двадцать четыре года назад, когда мне было шесть.

Что-то в этих словах не так, но напряжение момента замедлило ход его мыслей до скорости, уступающей только биению сердца. Реджис переводит взгляд с Венди на кошку, потом снова на Венди и лишь затем понимает, что именно прозвучало странно, и может облечь недоумение в слова.

— Двадцать четыре года назад? Разве пумы столько живут?

— Нет. В дикой природе — лет двенадцать-пятнадцать.

— Тогда это, должно быть, потомок той белой кошки, которую ты видела двадцать четыре года назад. Азраил Вторая.

— Это та же самая, — говорит Венди с тихой уверенностью аниме-девушки, покорявшей горы и выходившей победительницей из схваток с драконами. — Но это не Азраил. Никогда им не была. И это не просто пума. Сейчас она здесь как Радамант.

Львица вскидывает подбородок и принимает ещё более величественный вид, чем при той позе, которую приняла, только усевшись по эту сторону дверного проёма, — словно подтверждая имя, которым наделила её Венди.

— Рада… кто? — спрашивает Реджис.

— Радамант, — говорит Венди и произносит имя по буквам. — Не слишком известный персонаж греческой мифологии.

Поведение пумы настолько странно, что Реджис начинает чувствовать рядом с ней если не безопасность, то по крайней мере отсутствие немедленной угрозы. Это светлая сторона происходящего. Тёмная же в том, что он начинает задаваться вопросом: действительно ли Венди — та мудрая, честная и всегда надёжная аниме-героиня, какой он хочет её видеть, или же её уже так далеко унесло вниз по реке эксцентричности, что им никогда не оказаться в одной лодке.

— Не слишком известный персонаж, — повторяет он.

— Он был божественным судьёй, который жил — и живёт — в подземном мире.

— Судьёй.

— Говорили, что Радамант судит души, когда их посылают к нему.

— И теперь он белая пума-самка?

— Нет, глупенький. Не насмехайся над силами, которых не понимаешь. Во всяком случае, то, что ты видишь перед собой, — не настоящая пума. Это аватар Радаманта.

— И откуда ты это знаешь?

— Гадалка просветила меня восемнадцать лет назад, когда я рассказала ей о львице, которую люди называли Азраилом.

— То есть, когда Радамант уходит в отпуск из подземного мира, он принимает облик белой пумы.

— Теперь ты говоришь ещё большие глупости, — отвечает она и, помедлив, съедает кусочек булочки с корицей, оставшийся у неё на тарелке. — Он здесь не в отпуске.

— А зачем он здесь?

— Провидица об этом ничего не говорила, но, по-моему, он собирает доказательства для предстоящих судов.

— Каких ещё судов?

— Судов над теми душами, которые посылают к нему в подземный мир.

Пума издаёт торжественный звук, который можно было бы принять за согласие со словами Венди — если бы Реджис был ближе к гражданству в Стране психов, чем ему самому кажется.

— С какой стати этот греческий бог…

— Второстепенный мифологический персонаж.

— С какой стати он вообще торчит в округе Кеттлтон?

— Ты исповедался в прежних своих делах, сладкий, и я полагаю, что ты от них отказался, но ты ведь и сам наверняка заметил, что Кеттлтон пропитан пороком. У нечестивых тут дел по горло.

— У них везде дел по горло, — говорит Реджис.

— Конечно. — Большим пальцем она указывает на пуму. — Это не единственный его аватар. Они повсюду.

— Ну, я что-то не слышал, чтобы кто-то видел белую пуму в Нью-Йорке. Или, если уж на то пошло, в Вашингтоне, округ Колумбия, где их, по идее, должны быть целые легионы.

Венди вздыхает, качает головой и смотрит на большую кошку, и кошка тоже вздыхает и качает головой — это мгновение подражания тревожит Реджиса.

— Разве ты не думаешь, — спрашивает Венди, — что каждый аватар будет соответствовать тому месту, где собирает доказательства? В Нью-Йорке он мог бы являться в виде наркомана, бредущего по улицам в дурмане, — или голубя, порхающего туда-сюда. В Вашингтоне — может быть, лоббиста. Или крысы того или иного сорта.

— Ты и правда в это веришь?

— Мир — загадочное место, Реджис, а пути божественного ещё загадочнее.

— Он же второстепенная фигура. Ну насколько он может быть загадочен?

— Я говорю не о загадочных путях Радаманта, сладкий. Я говорю о загадочных путях Бога с большой буквы.

Он смотрит на пуму. Он боится её уже далеко не так, как в миг её появления. Кошка склоняет голову набок и смотрит на Реджиса так, что весь страх возвращается к нему в полной силе.

— Три-четыре раза в год? Значит, ты видела её, наверное, раз сто? Кто-нибудь ещё видел её так часто?

— Насколько мне известно, никто.

— Значит, её особенно тянет к тебе. Почему её тянет к тебе?

— Не думаю, что её тянет именно ко мне.

— Её определённо тянет к тебе.

Венди пожимает плечами.

Хвост пумы, лежащий поперёк кухонного порога, ходит взад-вперёд, постукивая по косяку, — словно она золотистый ретривер.

Огромная львица, такая белая, что кажется сияющей, миниатюрная женщина, которой нельзя солгать, мертвецы, глубоко зарытые под передним двором и уехавшие в своих машинах в ад, провидица будущего, древние мифы, обретающие новые странные смыслы, безумцы, рождённые нынешней культурой… Реджис чувствует, что вселенная, какой он её знал, недавно пересеклась со вселенной, построенной не на науке, а на магии,