До самой смерти - Миранда Лин

class="p1">Я сняла Хаос с пояса и покрутила изогнутую рукоять.

– Как думаешь, что случается, когда обижают моих друзей?

– Деянира. – Холлис хотел вступиться, но только из собственного страха. Несомненно, Дрексель дал Женевьеве слишком много свободы и ее нужно приструнить.

– Говори, – велела я снова.

– Они… Ты…

Я шагнула вперед, убирая кинжал в ножны.

– Знаешь, кто еще мой друг?

Она помотала головой, глядя на Холлиса в поисках ответа, но он ничего не сказал.

– Нет. Не знаешь. Поэтому следи за тем, что и как говоришь каждому встречному, Женевьева, ведь мне известно, где ты спишь, и я очень хорошо управляюсь с оружием.

Она неистово закивала, локоны, обрамлявшие ее лицо, намокли от пота.

– Свободна, – елейно проговорила я, выхватив свиток у нее из рук.

Стук ее каблуков стих, и старик, встав передо мной, взял меня за руки и прошептал:

– Если однажды усомнишься в своей мощи, помни: доброта тоже придает тебе могущество. Нравственность и выдержка – вот твоя истинная сила, голубка.

– Жаль, что не танцы, – ответила я, читая аккуратно выведенные строки послания.

Дева,

Темнее всех душа – твое испытание,

Как блеску пронзать тьму мироздания?

Без боевых побед, без оружия в руке

Танцуй одна в безмолвной тоске.

Не нужны клинки, ни к чему являть мощь,

На сцене сверкай и озаряй ночь.

Готовая к броску, но не вступая в бой,

Обольщай толпу, радуя собой.

Всегда твой,

Д. В.

– Верно. – Холлис одарил меня доброй улыбкой, забирая листок из рук. – Тебе нельзя обнажать оружие, но ты можешь взять его на сцену. – Он по обыкновению вытянул золотую цепочку из кармана и открыл свои красивые часы. – Пора очаровать публику.

38

Мне не нужно было видеть, как малышка раскачивается на качелях, чтобы почувствовать силу, волнами проносящуюся по бурлеск-театру. Если бы Дрексель узнал о моем плане, то отстранил бы Квилл от участия в шоу. Но самоуверенность обернется для него крахом.

Когда свет погас, нервы натянулись как струны. Пэйша убежала со сцены, поймала мой взгляд и кивнула, пытаясь отдышаться после своего соблазнительного выступления. Безмолвно пожелала мне удачи, пока еще могла это сделать. Я старалась не искать Орина за кулисами в надежде, что и он не увидит меня. Оба раза, когда я была в зале, он не сидел в оркестровой яме, но я невольно выглянула из-за плотного черного занавеса, высматривая знакомое сердитое лицо.

Я направилась на сцену, но вдруг кто-то схватил меня. Резко обернулась, готовая защищаться, пока не увидела перед собой огромные зеленые глаза Теи.

– Что ты здесь делаешь? – процедила она.

– Давай не сейчас, – ответила я, настолько взбудораженная, что каждый удар сердца отзывался громовым эхом в груди, а каждый вдох давался с трудом.

– Сцену должны убрать перед следующим артистом.

– Я и есть следующая артистка, Тея.

Она отшатнулась и резко повернула голову в сторону зала.

– Да ты шутишь. Что ты сделала?

– Позже поговорим, – ответила я, вырвалась из ее сильных рук и пошла в центр темной сцены.

Приглушенное бормотание толпы не стихло. Не раздалось ни одного резкого вздоха. Я все ждала и ждала, пока мое внимание не привлекло движение рядом со мной. В почти непроглядной темноте виднелась одна-единственная лампа, оставшаяся зажженной, и я смогла разглядеть очертания огромных песочных часов, которые выкатили на сцену. Само собой, творение рук Теи. Мужчина, встав вполоборота, так, что стали видны белки его глаз, взялся за поручень сбоку конструкции, рывком перевернул ее и запустил десятиминутный обратный отсчет. Затем скрылся за занавесом, как раз когда свет окончательно погас. Вот причина беспокойства Теи.

Я сделала глубокий вдох, готовясь услышать, как заиграет музыка. Тихий шелест падающего песка сопровождал мое учащенное сердцебиение. Но прожектор так и не включился, и на сцене было слишком темно, чтобы толпа могла меня разглядеть.

Как блеску пронзать тьму мироздания?

Вот и лазейка. Конечно, его не волновало присутствие Квилл. Оно не имело значения, если зрители меня не видели. Каждая упавшая песчинка отзывалась паникой.

Я не певица и не поэтесса. И не актриса, знавшая наизусть величественные монологи. Я просто отчаявшаяся женщина с одиноким сердцем, не имевшая плана. Я побежала к занавесу, но остановилась в последнюю секунду. Разрешено ли мне покидать сцену? Я не могла припомнить. Но это неважно, потому что за кулисами никого не оказалось. Ни души. Я вновь повернулась лицом к зрителям, которые шумели все громче и теряли терпение в темном зале. Как ни старалась, я не смогла разглядеть ни одного лица.

Шли минуты, и Маэстро все крепче завладевал моей судьбой. Стало трудно дышать. Я упала на колени, сминая украшенное рубинами творение Холлиса – старика, который проявлял ко мне одну только доброту. Зажмурилась, заткнула уши, чтобы заглушить гул недовольства толпы, и мысленно представила сцену. Каждую ступень, каждую складку на черном занавесе, каждую лампу. И золотую клетку, в которой томится невинный ребенок.

Боги. Сцену окружал ряд масляных ламп. Масло. Я поползла вперед, выставив руки в попытке вслепую нащупать край. Если упаду со сцены, моя участь будет решена. Однако уже прошло несколько минут. Драгоценных минут. Как можно быстрее собрав лампы, я разлила масло по дуге, заканчивающейся возле песочных часов. Оторвала кусочек кружева для растопки. Набравшись смелости, я взялась за рукоять Хаоса. Условия предельно ясны. Мне нельзя обнажать оружие. А от каблуков, пускай роскошных и по-своему смертоносных, никакого толку. Мне нечем поджечь масло. Вокруг ни кусочка металла, только скользкий пол. А вместо идей – абсолютная паника.

Но это не так. У меня при себе был металл.

Вознеся молитву любому богу, который услышит, я взялась за россыпь рубинов на боку. Вскрикнув, одним движением оторвала застежку и чиркнула ею по железному основанию песочных часов. Искра не вспыхнула. Зато толпа стихла.

Я снова чиркнула. И снова тщетно.

Я чувствовала себя одинокой, сорвавшейся с обрыва. И тут затхлый воздух пронзила одна-единственная великолепная нота виолончели. Даже не глядя, я знала, что это он. Словно могла почувствовать через наши брачные узы отчаяние, охватившее его сердце, когда он понял, что сцена не пуста.

Следующая искра подпалила ткань. Огонь занялся, перекинулся на масло и окружил сцену. Я ничего не видела за вспышками пламени. Не слышала ничего, кроме тихого стенания виолончели. Пускай оркестру приказано не играть, но мой муж, стоявший где-то в зале, не получал такого приказа.

Толпа смолкла, рассматривая меня с упоением, видя отчаянные глаза Девы