Пламя ада - Кармен Мола

солнца меня окружали и мучили призраки. Я пытался бороться с ними с помощью выпивки: поначалу ром заглушал чувство вины и голоса, терзающие мою душу. Однако вскоре алкоголь перестал помогать. Совесть всегда одерживает победу и преследует меня, словно неусыпное око, что вечно смотрит тебе в спину. Она умолкает, лишь когда я напиваюсь до беспамятства.

Если бы мне хватило мужества, я бы покончил с собой, но – несмотря на револьвер у виска и яд в стакане – страх всегда сильнее. Бесконечные метания труса… Разве муки загробной жизни могут быть хуже?

Пока я оплакивал себя, Эрмелинда, рабыня со шрамами-созвездиями на лице, по-прежнему оставалась на сахарном заводе «Санта Каталина де Баракоа». Я не знал, в какой момент ее жизнь, как и жизнь любого из рабов, станет игрушкой Меченого, Битой Губы или Высокого…

Что я мог сделать? Что я должен был сделать, чтобы это остановить?

На эти вопросы я находил ответы, которые оправдывали мое бездействие. Сдобренные щедрой порцией спиртного, они казались мне приемлемыми.

Я был никем и ничего не мог изменить.

Я забросил свою работу, но не стал беднее. Мои дела были как фруктовый сад, что плодоносит, даже если заброшен.

За этим всем стоял мой друг. Мне не требовались доказательства, чтобы знать это наверняка.

Я избегал его: перестал появляться на светских мероприятиях, не посещал театры и кафе. Я сидел в портовых тавернах и пил, пока не переставал различать день и ночь. Однако мне так и не удалось полностью стереть свою личность и перестать узнавать себя в зеркале. Я не мог сжечь свое прошлое и возродиться другим человеком.

У каждого есть история, которая его преследует.

Однажды вечером я шатался по улице Инквизидор. Почуяв тепло таверны, я поспешил в ее сторону, точно мотылек на свет. Изнутри таверна показалась мне знакомой: в ней мы сидели с моим другом, когда впервые встретились в Гаване. Я попросил бутылку рома и стакан. Мне принесли бутылку янтарного напитка без торговой марки – одну из многих, что незаконно производят на Кубе. К моему столу подошел мужчина. В районе, где находилась таверна, в основном жили негры, там редко можно было встретить белого человека.

– Не угостишь меня выпивкой, приятель?

Я указал ему на скамейку напротив, и он сел. Трактирщик принес второй стакан, и незнакомец налил себе рома.

– Я не впервые вижу тебя в подобных заведениях, – сказал он. От звука его глубокого голоса неожиданно мне стало спокойнее. Я промолчал, и он уточнил: – Испанец?

Я кивнул и снова наполнил наши стаканы. Говорить не хотелось, но компания мне точно не помешала бы. В обществе этого человека было что-то целебное, будто я лежал в лихорадке, а ко мне вдруг подошел врач и чудесной микстурой избавил от кошмаров. Незнакомец поведал мне, что он креол, а потом рассказал про свое детство в Гаване и о годах жизни в Барселоне, где ему посчастливилось получить образование. Однако обосновался он именно на Кубе – она очаровала его не своим фальшивым блеском, а историей: религией, которую привнесли африканцы, легендами о рабах и коренных жителях, которых испанцы почти истребили…

В тот вечер он рассказал мне несколько легенд, а потом, когда наши встречи в портовой таверне стали регулярными, я услышал и многие другие. Его истории были подобны паутине, в которую я неизменно попадался. Ровным голосом он рассказывал о приключениях пирата-англичанина на острове или о жизни негра на своем клочке земли, о попавшем в плен африканском принце… Пока я слушал его, тиски вины разжимались – гораздо легче, чем тогда, когда я пил.

Мне бы хотелось, чтобы наши пути никогда не пересекались, а дружба не зарождалась. Он был хорошим человеком, на которого перекинулось мое несчастье. Он заслуживал другого места в мире – не рядом со мной. Но он заботился обо мне с любовью и по-настоящему сочувствовал мне.

– Это произошло в 1852 году, в бухте залива Кочинос, – начал он очередной рассказ. К тому времени мы были знакомы недели две, не больше. – На рассвете два рыбака вышли в море. Говорят, их звали Анатаэль и Бардо.

Он понятия не имел, какую дверь приоткрыл. Для него история рыбаков из Сьенаги-де-Сапата была очередной байкой, но не для меня. Эта история объясняла ужас, свидетелем которого я стал на сахарном заводе. «Санта Каталина», корабль-призрак…

Меня насторожило название судна – так назывался сахарный завод моего друга. Пытки, которым подвергся капитан, напомнили мне страдания зубодера, которого замучил Меченый. Именно эта хорошо известная на острове легенда убедила меня в том, что «Санта Каталина» как-то связана с прибытием моего друга в Гавану.

– Говорят, на том корабле прибыл демон, – заметил мой новый знакомый.

Я постарался, чтобы он не увидел, какой ужас вызвала во мне эта история, но на следующий день отправился в Сьенагу-де-Сапата и бродил по улицам до тех пор, пока не нашел Бардо. Его рассказ потряс меня, особенно когда он описал собаку, которую они с отцом видели на палубе: «Она смотрела на нас и, казалось, говорила: „Вам здесь не место. Это мое место. Вы будете навеки прокляты за то, что ступили на борт моего корабля“».

Я тут же вспомнил собаку, лай которой слышал на сахарном заводе.

Во мне постепенно крепла мысль, что мой друг сам становился той черной собакой. Под человеческим обликом скрывался демон, а мои бывшие товарищи детства превратились в его слуг.

Я твердо верил, что безумства, творившиеся на сахарном заводе «Санта Каталина де Баракоа», вскоре распространятся по всей Кубе.

В Гавану я вернулся в ужасе. Я не появлялся дома, опасаясь, что он придет туда за мной; не появлялся в портовых тавернах. Мне не хотелось, чтобы мое несчастье коснулось и человека, которого я там встретил и чьи рассказы отвлекали меня от душевных терзаний. Я не назову здесь его имени и не стану описывать его внешность и обстоятельства нашей удивительной дружбы. Укажу лишь, что его близость, бескорыстие и преданность были для меня единственным проблеском света в те дни. Думаю, последним в моей жизни.

Как я уже писал, после возвращения из Сьенаги я оставил все, что имел: ночевал в трущобах, в заброшенных хижинах, держался только за счет выпивки, которую воровал в тавернах, и ожидал, когда Господь сделает то, на что я не решался сам: убьет меня.

– Как, по-твоему, я должен себя чувствовать? Я дал тебе все, распахнул двери своего завода, и чем ты мне отплатил?

Я приоткрыл глаза, грязный и больной. Рассветное солнце проникло в