Пламя ада - Кармен Мола

гаванский переулок, где я валялся. Мой друг присел передо мной на корточки и, улыбаясь, стал выговаривать мне за то, что я отвернулся от него.

– Я дал тебе время в надежде, что ты сумеешь оценить все, что я тебе предлагаю. И чем ты ответил? Стал расспрашивать того рыбака из Сьенаги!

Я не знал, откуда он узнал о моей поездке к Бардо и уж тем более о чем мы с ним говорили.

– Не волнуйся, я не держу на тебя зла, однако настало время возвращаться на сахарный завод. Пора тебе стать частью того, чему я тебя научил. Чтобы ты почувствовал, каково это – лишить кого-то жизни… Не смотри на меня так, не бойся. Ты станешь богом.

– Но я не хочу!

Он поставил меня на ноги и потащил к повозке, намереваясь отвезти к себе домой, чтобы привести в порядок.

– Я знаю, твоя слабость, как и у многих мужчин, в любовной страсти. Или я не прав? Тебе было трудно держать себя в руках рядом с Эрмелиндой. Уверен, тебе хотелось ею овладеть. Я прав? Возможно, с тех пор ты только и мечтал об этой рабыне, – сказал он мне однажды, когда мы уже собирались отправиться в порт, чтобы сесть на корабль. – Плотские удовольствия, любовь, все эти страсти – ничто по сравнению с тем, что я хочу тебе подарить. Полагаю, ты уже догадался, что с тем зубодером жил вовсе не Меченый. Не он открыл для себя удовольствие чужой боли. Это я с помощью старых инструментов для удаления зубов снимал с него полоски кожи. Это я испытывал ни с чем не сравнимое возбуждение, когда обнажал его плоть. Но тогда я был молод и лишь учился играть. Прошли годы. Я изменился и усовершенствовал свои навыки.

Он рассмеялся. Страх парализовал меня, я не смел ни возразить, ни уйти. Судно покинуло гавань. Волны ласкали корпус корабля, а я не переставал думать о клипере-призраке в заливе Кочинос. О замученном до смерти капитане. О собаке.

– Если действовать осторожно, верх черепа можно снять, не лишая человека жизни. Прилив кислорода усыпляет – люди начинают видеть галлюцинации и становятся послушными, как куклы… Их зрение, способность говорить – все в твоих руках. Я использую палочки, связываю их вместе на манер кинжала или креста, чтобы не испачкаться. От каждого погружения этих палочек в мозг они теряют частичку человечности. Того немногого, что у них было.

Было ясно: отнимая чужую жизнь, мой друг становился в своих глазах богом.

– Ты никогда не станешь богом, – осмелился сказать я ему, когда мы уже проделали половину пути. – Ты просто демон.

24

Мауро и Эмилиано освободили из колодок, они, как тюки, повалились на пол и поползли к выходу, к обжигающему глаза свету. Наказание было бы сносным, если бы после него их ждали постель и несколько часов отдыха. Однако обоих повели к тростниковому полю. Они знали, что должны держаться на ногах, даже если силы на исходе. Суставы болели, язвы на теле чесались, плечи ныли. У обоих от слабости кружилась голова. Они были не в состоянии работать, но знали, что другого выхода не было.

Бидаче внимательно следил за ними, с нетерпением ожидая повода снова отправить их в колодки. Мауро щурился каждый раз, когда поднимал серп к небу и солнечные лучи отражались от металла. Он срезал тростник, как машина. Единственное, что его поддерживало, – воспоминание о голосе Леонор по ту сторону двери, о блеске ее глаз. Эмилиано поддерживала ненависть. С каждым новым ударом в нем становилось все больше ярости. Он был раненым зверем, ждущим возможности отомстить, бомбой, готовой взорваться. Согнувшись, он избегал взгляда Бидаче, будто знал: если их глаза встретятся, он с собой не совладает.

Усердие, с которым работали оба наказанных, произвело впечатление на управляющего. От людей, которые провели неделю в колодках, такого обычно ждать не приходилось. И вскоре он уехал на другой конец плантации, будто не хотел больше быть свидетелем их мужества.

– Колодки и правда так ужасны, как о них говорят? – к бледному, похожему на призрак Мауро приблизился Томасиньо.

– Я чувствовал, что она там.

– Что?..

– Леонор. Я чувствовал ее присутствие. Думаю, она была там.

Томасиньо вопросительно посмотрел на мокрого от пота Эмилиано, будто спрашивал, не спятил ли Мауро, но тот лишь молча разделил его удивление. Оба подумали, что Мауро что-то привиделось. Вряд ли Леонор Морелл ночью заглядывала к ним в сарай.

– Возможно, это был сон. Не придавай ему большого значения, Мауро, это лишь обман, чтобы мы не осознавали всего ужаса жизни… – пробормотал Томасиньо.

– И это говоришь ты, прибывший на остров, чтобы избежать встречи со Святой Компанией? А если бы тебе сказали, что и она – всего лишь сон? Ты бы не поверил. Вот и я не верю. Леонор стояла по ту сторону двери, и никто не убедит меня в обратном.

Томасиньо и другие рабы отдали Мауро и Эмилиано свои порции риса с бобами. Те быстро поели и без сил упали в тени. У них оставалось еще несколько минут отдыха. Оба были настолько измотаны, что не могли спать. К ним подошла рабыня и сказала, что Росана будет ждать их до отбоя у реки, по пути к лавке испанца. Мауро не думал о том, что их могут поймать и снова заключить в колодки. Он хотел доказать друзьям, что Леонор ему не приснилась. Это жгучее желание было так же сильно, как боль от ран и горечь унижения.

Наконец день, полный мучений, подошел к концу, и воды реки принесли пусть слабое, но все же утешение. Эмилиано ломал пальцами веточку, глядя на быстрое течение. Мауро сидел, опустив ноги в воду.

– Идет, – вдруг насторожился Эмилиано.

Росана подошла к ним, и они увидели на ее лице следы побоев. Рабыня, как могла, старалась их успокоить, но Эмилиано знал: угрозы Рамиреса не были пустыми, и он осуществил их, пока они с Мауро страдали в колодках.

– Он снова тебя изнасиловал? Я хочу знать.

Росана отвела взгляд: ей не хотелось вспоминать об этом.

– Я убью их, его и Бидаче, – прорычал Эмилиано.

– Нужно уходить отсюда, – сказала рабыня. – Я этого не вынесу. Рафаэль-Колдун дал мне снадобье, чтобы во мне ничего не проросло, но… я не очень ему доверяю.

– Мы уйдем, Росана. Очень скоро. Я выберусь отсюда, а потом приду за тобой.

– Когда? Мы только говорим об этом…

– Во время карнавала, как и было решено. Встретимся в первое воскресенье карнавала в