Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

Я слышала его голос так отчетливо, будто он стоял рядом. Достав из кармана телефон, я сделала одну-единственную, но четкую фотографию, на которой идеальный Брэндон Реднер целовался с другой.

14

Я так никому и не рассказала об увиденном. Сперва хотелось распространить эту фотографию как можно большему количеству людей, чтобы они увидели его реальное лицо, чтобы знали, к кому прислушиваются. Однако, поняв, что, испортив его репутацию, я не улучшу свою, я отказалась от этой идеи.

В следующий вторник, когда мы с Реднером остались убирать в общей комнате, он заговорил первым:

– Наверное, мы с тобой не с того начали, но все же советую тебе отказаться от места в совете.

Я не хотела даже смотреть на него, меня от него воротило.

– Не слишком-то дружелюбно, а? – снова заговорил он, не восприняв мое молчание как преграду. – Этому вас учат в больших городах?

– Считай, что так, – неохотно отозвалась я, поправляя покрывало на диване, стоявшем перед телевизором. Реднер подметал пол.

– А раньше ты была куда более острой на язык, – заметил он, усмехнувшись.

Я холодно взглянула на него. Не знаю почему, но я не хотела использовать ту фотографию. Однако, видя самодовольное выражение на его лице, я поняла, что хуже не будет.

– Из-за запрета на цвета в школе все выглядят отвратительно. Отмени это.

– С чего бы мне это делать?

– Пока я прошу по-хорошему.

Он покачал головой.

– А иначе что? Продолжишь неумелый саботаж, нацепив клоунский нос? Они у нас тоже пока не запрещены.

– Нет. Но, поверь, тебе понравится. А еще больше понравится Дороти.

Он ничего не ответил, но что-то еле уловимое дрогнуло в его лице.

– Ты изменяешь ей. Я все видела.

Он не стал отрицать правду. Не стал притворяться.

– Ты ничего не докажешь.

– У меня есть фотография.

Реднер не попросил показать ее, лишь подошел ближе и холодно спросил:

– Чего ты хочешь?

– Ты убедишь совет в отмене правил, которые я укажу.

– Это будет подозрительно. Корку это не понравится.

– Корку ничего не может нравиться. Он мертв.

Брэндон задумался.

– А потом ты удалишь фото?

– Нет. Разве не понятно? Ты не наемный рабочий – ты мой раб. И будешь им до тех пор, пока я не дарую тебе свободу.

– Это аморально, – заявил он, явно чувствуя себя уязвленным.

– Не тебе говорить мне о морали.

Я закончила с покрывалом и, надев на плечо рюкзак, собралась уходить.

– Не делай этого, – попросил он серьезно. От его голоса по коже побежали мурашки.

– Чего именно? – поинтересовалась я, обернувшись.

– Не говори Дороти.

– Будь ты моим другом, я бы посоветовала тебе перестать обманывать их обеих. Но ты мне не друг.

– На самом деле все не так, как кажется. Все гораздо сложнее. Они обе много для меня значат.

– Но ты не любишь ни одну из них.

– Ты ничего не знаешь о моих чувствах.

– Любил бы – не стал бы создавать ситуацию, которая принесет боль обеим.

– Только если станет известной.

Я горько усмехнулась.

– Так в этом все дело? Узнают или нет… И совесть тебя не мучает?

– Я давно задавил ее.

– Будь аккуратнее, Реднер, иначе найдется тот, кто задавит тебя.

К концу той же недели в базу разрешенных цветов внесли красный. О дресс-коде речи тоже не шло. Мелочи, конечно, но лучше, чем ничего.

Сид Арго

Вечером я помогаю маме помыть посуду и, получив за это искреннее и усталое спасибо, отправляюсь наверх. В этот пятничный вечер у меня никаких планов. Домашнее задание делать не хочется, а сходить в нашем городе некуда. Плюхаюсь на кровать с книжкой и пару часов просто читаю в своей комнате. За это время ко мне успевает зайти Пит. Он хочет, чтобы я поиграл с ним в баскетбол на заднем дворе, но я ленюсь, поэтому вру, что у меня болит голова. Он недовольно хмыкает, называя меня книжным червем, хотя я не очень много читаю.

Ближе к десяти я спускаюсь, чтобы выпить стакан воды перед сном. В коридоре и гостиной темнота, зато горят свечи на кухне, где в мертвой тишине на стене шепчутся две тени. Одна маленькая (моя мама), другая чуть больше, но тоже не слишком крупная (это отец).

– …и вот теперь он получит по заслугам, – говорит он.

– Боже, как же так вышло? – отзывается мама.

– Это правило старо как мир: нельзя трогать чужих женщин, тем более на виду у всех.

Я настораживаюсь, пока не понимая, о чем идет речь.

– Возможно, он не знал этого, к тому же, как ты говоришь, ей стало плохо. Наверное, он хотел помочь без каких-либо дурных мыслей.

– Не знаю, как там было дело. Я при этом не присутствовал, но во вторник его вызовут на религиозное собрание.

Мама молчит, видимо, обдумывает.

– И все же, мне кажется, это неправильно.

– Ты его, что ли, защищаешь? – удивляется отец.

– Да нет же, – протестует она неуверенно.

– Не забывай, это Вёрстайл. За все то время, что он здесь, он нарушил с десяток правил и заслужил это.

Я больше не подслушиваю, так как они не говорят ничего нового. Самое главное я понял: твоему отцу несдобровать. Обвинение религиозным собранием – пятно на репутации. А если это связано с женщиной, а тем более замужней, то я даже боюсь представить, что может сделать ее муж. В Корке это особенно острая тема. Нельзя прикасаться к женщине, если ты не практикующий врач или же если она не твоя мать, сестра, дочь или жена. Это считается почти сексуальным насилием, пусть ты всего лишь дотронулся до ее плеча.

Я тихо поднимаюсь, аккуратно пропуская ступени, которые, как я знаю, всегда скрипят. Закрываю двери в спальню и начинаю метаться по комнате, словно пойманное в клетку животное. Я должен тебя предупредить, но на выходных мы увидимся только в церкви, а в понедельник у нас нет общих занятий. Конечно, можно заявиться прямо завтра без приглашения, но я не решусь говорить с тобой о сложившейся ситуации. Да и не хочу, чтобы твой отец понял, что именно я рассказал тебе об этом.

В конце концов, я пишу тебе письмо (не подписывая – ты и так поймешь, от кого оно). На следующий же день рано утром я кидаю его в ваш ящик.

Твой отец прикоснулся к чужой жене. Я не знаю подробностей. Но знаю, что за это он предстанет на религиозном собрании. Тебе это ни о чем не говорит, но, поверь, это серьезно. Пусть не вздумает ничего отрицать, это бесполезно. Скажи ему признаться и покаяться, тогда, возможно,