До самой смерти - Миранда Лин

на шею. Пускай мне здесь не слишком рады, но у меня появились вопросы. Миллион вопросов. А если судить по сегодняшнему вечеру, эти люди, хоть и связаны с Маэстро, не его приближенные. Вероятно, в Синдикате даже не испытывали к нему симпатии.

– Ты вернулась, – заметила мать Орина, нисколько не удивившись. – Ела?

Я помотала головой, играя роль невинной дамочки в беде.

– Ужин на столе. Угощайся.

Она отошла в сторону, и я замешкалась, рассматривая дом, который уже дважды становился мне тюрьмой.

– Если поешь и уйдешь до их возвращения, я не скажу, что ты здесь была.

– Зачем вам это?

Она провела пальцем по сколотому краю чашки и ответила:

– Мы кормим всех, кого можем, и заботимся о нуждающихся. В этом доме никогда не будет чужаков. Но, пожалуй, тебе лучше спросить себя, зачем ты вернулась?

Я задумалась над ее вопросом и пошла прямиком на кухню, где взяла со стола два куска хлеба, чтобы сделать сэндвич. Я знала, почему вернулась. Орин убил человека, на что вообще не должен быть способен. Старик… помог мне по неизвестной причине. Не уверена, тут ли он жил. А вот Пэйша опекала девочку и была здесь с Орином. Алтея назвала это место домом Синдиката. И я пойду на все, чтобы разгадать тайну, которая окутывала моего дражайшего, милого мужа. Потому что этот подонок ударил меня ножом. И по всей видимости, я могла умереть.

Я могла умереть.

Я со вздохом опустила плечи. Орин лечил мои раны и отмывал волосы не потому, что ему не чужда доброта. Если бы я погибла, его друзья, которые знали, что это он меня ранил, тут же поняли бы: он убийца. Жаль, что я не догадалась об этом до шоу Маэстро. Может, Орин и Лорд Жизни в бегах, но все равно сволочь.

– Есть и чай, – сказала мать Орина. – Я налью тебе чашку.

Я нацепила улыбку, чтобы скрыть презрение.

– Очень любезно с вашей стороны. Спасибо.

Входная дверь со скрипом отворилась, и в кухню заглянул мужчина, которого я уже видела однажды, – темнокожий здоровяк в длинной коричневой куртке, с оружием на боку и перепачканными волосами.

– Орин?

В ответ она покачала головой, и тот, коротко кивнув, снова ушел. Он даже не постучал.

– Видишь этот браслет на своем запястье? Теперь ты мое дитя, нравится тебе это или нет.

– Не знала, что мне нужен новый родитель. – Едва слова сорвались с губ, я прикусила щеку, проклиная свой ядовитый язык. Если перегну палку, радушие иссякнет, а мне нужно здесь остаться. Хотя начало казаться, что во имя своих идеалов Синдикат готов принять любого подонка с улицы – в чем бы эти идеалы ни заключались.

Мать Орина поставила чашку на стол и собрала волосы на затылке.

– Где сейчас твои родители? Твоя семья? Где твои друзья, Деянира?

Щеки обдало жаром, во мне вновь вспыхнул гнев. Я шагнула к двери.

– Я говорю это не для того, чтобы ранить. Тебя уже приглашали остаться, и, похоже, ты совсем одна.

Мне захотелось накричать на нее. Напомнить, что она не знает обо мне ничего, кроме собственных заблуждений. Но я могла сыграть роль, притвориться скромной дочерью павшего короля, а не Девой Смерти.

– Спасибо за гостеприимство.

Мать Орина подошла ко мне и присела в самом изящном реверансе, какой я только видела. А ведь она была даже не в платье.

– Меня зовут Элоуэн Фабер, и я называю тебе свое имя в знак дружбы. А дальше поступай с этим, как знаешь.

Оттого что она потупила взгляд, реверанс стал казаться чем-то отвратительным. Я не имела на это права, и мы обе это понимали.

– Знание имени никак не влияет на выбор Смерти. Но все равно готовьте свое сердце, Элоуэн Фабер. Ваш сын не войдет в этот дом так же, как его покинул.

Я вышла на улицу, слыша, как она упала на пол.

Чувствуя, как меня замутило от съеденного сэндвича, я погрузилась в темноту с той стороны дома, которую не освещала луна, и попыталась найти утешение в своей одинокой тени. Время шло. Элоуэн снова вышла на веранду. Она могла показаться умиротворенной, но от моего внимания не укрылась ее легкая тревога. Я задумалась, ждала ли она сына после каждого шоу. Волновалась ли каждую секунду, пока он не оказывался в безопасности под этой ветхой крышей, – как, по слухам, и поступают матери. Но больше всего меня интересовал вопрос: знала ли она о том, что он убийца. И как он обрел такую силу.

Некоторое время спустя Элоуэн села на верхнюю ступеньку, озаренная лунным светом. Неустанно глядя в сторону города. И я, невзирая на сомнения, ведь сама предпочитала одиночество, все же сдалась, присоединилась к ней, и мы обе принялись неусыпно следить за границей леса. Ждать. Она – успокоения, а я – ответов. Не будь ее рядом, выдался бы идеальный момент, чтобы осмотреть дом.

– Когда Орин был мальчишкой, он лазил по деревьям и сражался с воображаемыми злодеями, – сказала она, скорее всего желая прервать затянувшуюся тишину. – Поклялся, что всегда меня защитит, и ни разу не отступился от своего обещания.

Я промолчала. Правда, вряд ли она ждала ответа.

– А когда был подростком, еще даже не превратился в мужчину, он заключил сделку с чудовищем и исполнил свое мальчишеское обещание. Освободил меня от Маэстро и отдал взамен свою жизнь. Я много лет была связана с этим человеком. Для сына я желала лишь одного – свободы, а он отказался от нее.

Я резко повернулась к ней.

– Он отдал взамен свою жизнь?

– Не всю, но большую ее часть. До появления шоу, до всех этих представлений Дрексель был простым человеком. Порой совершал поступки, которые превращали его в монстра, но, по-моему, мы все их совершаем. Однако со временем он начал коллекционировать людей. Готов был пойти на любое преступление, чтобы добиться желаемого. Твой отец намеревался посадить его в тюрьму, и Дрексель, вняв угрозе, создал свое проклятое шоу в Сильбате. Стал медленно высасывать деньги из этого королевства и королевства твоего отца.

– И создавать свое собственное.

Элоуэн кивнула.

– Я бы не удивилась, увидев синий браслет на запястье Икария Ферна. Дрексель никогда не интересовался политикой, но любил каждую монету, что попадала ему в руки. И каждого человека – в какой-то степени. Он упивается властью и обожает выставлять напоказ свою коллекцию. Порой мне кажется, что он хочет завоевать Реквием. Но потом понимаю, что ему просто нравится охота. Сомневаюсь, что он когда-нибудь хотел стать достойным