Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

– Кто-то может это подтвердить? – спрашиваю я.

– Никто не станет. Доктор сделал участникам этой аферы выгодные предложения, от которых они не смогли отказаться.

– Я думаю, дело не только в этом, – отмечает Пит. – Он обеспечил людей работой. После закрытия фабрики многим это было нужно.

– В том числе твоему отцу, – добавляю я.

– В том числе ему.

– А там, – вдруг спрашивает притихший Ленни, – во внешнем мире эти законы действуют?

– Не всегда, но в большинстве случаев за их нарушение следует наказание.

– Но ты делаешь так, чтобы не следовало, – продолжает Том.

– Делаю так, чтобы наказание было менее суровым.

– Зачем? – спрашивает Ленни.

– Это моя работа. Во внешнем мире, как и здесь, в Корке, нужно выполнять работу, чтобы получать деньги.

– Это звучит как тема следующего урока, – говорит Нил. – Хотя я давно не видел в Корке франклинов.

– Поверь, с тех пор они не изменились.

– Что ж, спасибо за краткий экскурс, мисс Вёрстайл. Практически великолепно.

– Практически? – хмыкаю я. – Да я прирожденный учитель.

– А теперь поговорим о том, как нарушались права в разных странах в разные периоды истории. И начнем мы с моего любимого, – его рот растягивается в недоброй улыбке, поверх Конституции приземляется «Моя борьба» Гитлера, – с фашистской Германии.

10

Доктор окидывает всех испытующим внимательным взглядом. Он похож на хищную птицу, но раньше я не знала, на какую именно. Ястребы караулят жертву, а затем стремительно и резко атакуют, хватают мощными лапами и пронзают острыми когтями. Соколы заставляют жертву взлететь, потому что знают: в небе по силе и скорости им нет равных. А он гриф. Не атакует, не догоняет, но ждет. Ждет, пока жизнь покинет тело, а затем разрывает на части. Он знает, что я умираю, и ждет, когда я сдамся.

– Приветствую всех на одном из самых важных событий недели – воскресной мессе. Прошлым вечером во время молитвы Господь говорил со мной. Спасибо Тебе, Господи. Язык мой будет проповедовать правду Твою и хвалу Твою всякий день[94]. Он видит, как хорошо мы трудились и трудимся, как честны и чисты наши помыслы. Он убережет нас от холода и голода. И дабы доказать нам это, Он ниспослал нам нового члена общины – Флоренс Вёрстайл.

Кеннел опирается руками на кафедру, сжимает ее.

– Вскоре она закончит инициацию и станет верной женой, а после и матерью. Посовещавшись с ее отцом… – он не говорил с Робертом даже в день смотрин, – мы пришли к решению, что ее мужем станет Нил Прикли. Бог верит, что это будет удачный союз. Он поистине благоволит общине. Давайте же начнем службу и поблагодарим его за это.

Кеннел еще ни разу не посмотрел на меня сегодня, хотя я не спускаю с него глаз. Он злится, что я выйду замуж, словно не знает, что я делаю это не по своему желанию. Будь моя воля, меня бы здесь не было.

Я становлюсь в очередь за гостией и вином последней и, когда Кеннел протягивает круглый кусочек хлеба, шепчу ему:

– Посмотри на меня.

Он поднимает глаза, но в них пусто, как в доме, который давно покинули хозяева. Он скармливает мне гостию – безмолвное мучение, холодный гнев – он готов запихать ее мне в глотку.

Уже вечером я возвращаюсь в церковь в надежде на объяснение, поддержку, помощь. Хоть что-нибудь. Он так нужен мне. На коленях у алтаря. Кому молиться? Патрику? Сиду? Бог, даже если он существует, забрал у меня слишком много.

– Тебя не было на религиозном собрании, – говорю я.

Его всегда что-то выдает – на этот раз тень. Он становится на колени рядом.

– У меня было занятие с Леонардом.

– В тот единственный вечер в неделе?

– Я не хотел на это смотреть.

– Не хотел?

– Не мог. Когда я сказал Йенсу, что ты готова к инициации… Ты не представляешь, что со мной было. Это мой главный страх.

– Какой?

– Что ты увидишь меня таким, каким я вижу себя.

– Мне хотелось бы увидеть.

Он обращает на меня самый холодный и острый взгляд, который я когда-либо встречала.

– Уверяю, Флоренс, ты бы не захотела.

Он опасен. Он разорвет меня в клочья. Мне стоит уйти. Мне стоит бежать. Он ждет, что я убегу. Он намерен напугать меня до смерти, отвратить от себя. Но нет! Там, где-то очень глубоко, все еще теплится жизнь, и я хочу понять, что заставляет его прятать ее от всех. От меня.

– Потому что я не готова?

– Потому что я не готов.

Это признание выбивает почву из-под ног. Он не хочет отдавать меня другому? Но разве я когда-либо принадлежала ему? Принадлежать ему. Сердце бьется чаще только при мысли, что я могла бы принадлежать кому-то настолько… недосягаемому.

Он отворачивается, я обращаю на него долгий взгляд: не изучающий – я и без того знаю каждую черточку на его прекрасном лице, но пристальный, очень внимательный. Его ресницы попадают в свет пламени свечи, и я могу сосчитать каждую. Они такие длинные. Это так нелепо! Мне двадцать пять лет, я атеистка, у меня диплом Гарвардской юридической школы и куча выигранных дел за спиной, а я преклоняю колени в церкви Святого Евстафия, затая дыхание, наблюдаю за молящимся священником тридцати трех лет, который ничего мне не обещал и не пообещает. Он не может. Он не принадлежит себе.

– Злишься? – шепчу я.

– Решение принято.

– Да. Спасибо.

– За что?

– Это ведь ты уговорил Доктора выдать меня за Прикли.

– Напротив, я просил этого не делать. Йенс впервые меня не послушал. Моя кандидатура была иной.

– Какой же?

– Питер Арго.

– Что?

Он поворачивает голову.

– Так это ты надоумил его устроить этот спектакль?

– Он хотел этого сам. Я лишь подтвердил, что это отличная идея.

– Да он в жизни не пришел бы к тебе за советом.

– Он и не приходил.

– Что?

– У меня в кабинете сломалось кресло…

– Кресло?

– Да, такой предмет мебели, на котором сидят.

– Сломалось?

– Возможно, я ему немного помог. Мне тридцать три – память ни к богу, ни к дьяволу. Я позвал Питера починить – у него золотые руки. Тебе это известно. И вот слово за слово…

– Слово за слово, значит?

– Я есмь, что я есмь, Флоренс.

– Как ты мог?

– Пораскинь мозгами. Тебе же есть чем раскинуть.

– Ты сделал это за моей спиной, даже не посоветовавшись.

– Я уважаю твою чуткость, Флоренс. Клянусь, это так. Но она погубит тебя, а я, если ты не заметила, пытаюсь сохранить тебе жизнь – подвиг похлеще крестного пути, должен сказать. Отбросив эмоции, ты поймешь, что