Выберите цвет - Суванхам Таммавонгса

из нас и останавливается на мне. Я-то свою реплику тоже знаю. Говорю ее. Потом напоминаю Ной: «Надо повторять дважды. Что-то срабатывает именно на второй раз – до них наконец доходит. С первого раза некоторые не слышат».

Женщина выбирает один цвет. Бледно-розовый. Такой же, как стены в нашем салоне.

Цвет задает эмоцию. Розовый – это юность, невинность, нежность. Мёрч настаивал, чтобы я выходила на ринг в розовом. Хотел, чтобы у меня были розовые перчатки, розовые бинты, розовые шорты.

«Вот так ты и победишь. В розовом, – говорил он. – Для этих парней нет ничего хуже, чем проиграть девчонке. Они увидят розовый и решат, что победа уже у них в кармане, что это будет проще простого. А вот хрен там. Ничего подобного. Это ты их уделаешь. Так что иди и покажи им, кто есть кто».

Розовый.

Женщина садится в одно из кресел у стены и говорит, что на вечер у нее никаких планов. Просто хочет сделать ногти. Поухаживать за собой, говорит.

Терпеть не могу это выражение. Что значит «уход за собой»? Это я тут сижу и ухаживаю за ней, за ее ногтями. Подпиливаю, полирую, покрываю лаком. Довожу до ума. Уход – мое дело.

Говорит, устала.

– И это она нам рассказывает, что такое усталость, – жалуюсь я Май.

Хорошо, что мисс Уход-за-собой ни слова не понимает.

Сразу видно – офисная сотрудница. Темно-синий костюм, натуральная ткань – значит, там, где она работает, есть кондиционер. Каблуки невысокие. Но такие, что всё равно будут звонко цокать, пока она идет по коридору. Или заворачивает за угол. Все, что на ней надето, – дорогое. От нее прямо веет чистотой.

– Ей просто маникюр, – говорит нам Ной.

– Пусть тогда телефон уберет, – велит Май.

– А ноги? – спрашивает Ной, уже соображая так, будто проработала тут пару месяцев. – Может, предложим заодно?

– Скажи ей: акция. Спецпредложение, две услуги по цене одной. Они и не почешутся, палец о палец не ударят, пока не услышат слово «акция». Им нравится думать, что они урвали выгодное предложение. А если заявит, что слишком дорого, говори: десять долларов.

Ной рассказывает ей про акцию, и мисс Уход-за-собой соглашается. Подходит к педикюрному креслу, садится, сбрасывает правую туфлю – нажимает носком на пятку, задник соскальзывает, туфля падает на пол. Левую стягивает правой рукой. Ставит обе рядышком. Поднимает глаза – а Май уже тут, с тазиком теплой мыльной воды для ног.

Я даю Май сосредоточиться. Пусть осмотрит пальцы, поймет, что нужно. Решит, сколько срезать, где потратить побольше времени на шлифовку. Когда Май доходит до крема, я чувствую – можно спросить.

Смотрю на мисс Уход-за-собой и говорю:

– Как думаешь, какая у нее история?

Май несколько секунд наблюдает за клиенткой, потом говорит:

– Ну-ка, посмотрим. – Встряхивает пузырек с лаком. Откручивает крышку. Начинает красить. – Кольца нет. Кожа отличная. Работу свою любит. На работе наверняка с кем-то шашни крутит.

Красит большой палец на левой ноге.

– С молодым. Лет на двадцать моложе. И у них там любовь, – добавляет Май, быстро переходя к четвертому пальцу. У мисс Уход-за-собой ноготки на ногах прямо крошечные. Лака на них почти не нужно. – Он сам молоденьких терпеть не может. У них каша в голове. Сами не знают, чего хотят.

Берется за большой палец на другой ноге и говорит:

– Наверняка у нее свой дом. – Наклоняется ко мне поближе: – А любовничку она тоже устраивает «уход за собой», – тут пауза, и я уже знаю, что будет дальше, – при помощи рта!

Мисс Уход-за-собой спрашивает, чего это мы тут смеемся.

Май отвечает – это, мол, наша внутренняя шутка. Ей не понять. Мисс Уход-за-собой перестает подозрительно щуриться в нашу сторону и переводит взгляд на окно. Смотрит на машины за стеклом.

Сьюзен, которые не говорят на нашем языке, нам не нужны. Но так было не всегда. Одна девчонка, помню, не знала ни одного языка, кроме английского. Нам было за нее даже как-то неловко. В смысле – как нам при ней перемывать людям косточки? А вдруг я не хочу говорить что-то по-английски? Снисходить до него, чтобы она поняла?

Она худо-бедно запомнила одно слово, которое мы часто повторяли. Мы так называли ее саму и кое-кого из клиентов. Произносили его всякий раз, когда заходила она – или кто-нибудь вроде нее.

Мы пытались выучить с ней несколько слов. Я проверяла, может ли она выговорить «собака» и «мать». В нашем языке эти слова похожи, но различаются по тону, а она не улавливала разницу. Я прямо представляла, какая вышла бы катастрофа. Она такая: «Ой, какая прелесть, вы носите с собой свою мать! Она такая крохотная, можно брать ее куда угодно. Ваша мать хочет вкусняшку? Вкусняшечку. Иди сюда, иди! Давайте угостим вашу мать».

Разумеется, нам приходилось ее подбадривать. Говорить что-то вроде: «О, да ты умеешь говорить на нашем языке!» – и улыбаться. Нельзя смеяться над тем, что люди не знают нашего языка, что выучили от силы три слова. Стоит сказать спасибо, что они вообще пытаются.

В обратную сторону это не работает. Даже прожив тут много лет и прекрасно выучив английский, мы все равно выслушиваем комплименты: люди округляют глаза и восхищаются вслух, как мы хорошо разговариваем.

Пришлось повозиться, чтобы выкрасить ей волосы в черный, как у нас. Но она была такая бледная моль. Корни вылезли почти сразу. Каждый раз, когда я указывала ей на отросшие корни, она заявляла: а это потому, что ее волосы не черные от природы, не как наши.

Ну, тут она была права. Она не была одной из нас – во многих смыслах. Теперь, когда кто-то вроде нее пытается к нам устроиться – даже если это опытная мастерица, – мы просто говорим: нет, ты нам не подходишь.

Я окликаю Май, спрашиваю, помнит ли она ту девчонку, описываю в двух словах.

Май кивает.

– С глаз долой – из сердца вон, – говорит она. – Ты чего? Зачем ты ее сейчас вообще вспомнила?

Хочу сказать что-то еще, но пожимаю плечами – мол, забей, неважно.

Май напоминает мне:

– Просто радуйся, что ее тут больше нет. А то и свою работу делай, и чужую подхватывай, пока она тут место занимает и деньги получает за то, что штаны просиживает.

– Помнишь, как ей достался тот хмырь, Кен? – спрашиваю я.

Она кивает и цедит:

– Который никогда не оставлял чаевых.

– А ей-то оставил, – говорю я, и в моем голосе проскальзывает тоска. Желание быть для кого-то той, кем мне никогда не стать. – Разве нет?

– Ага. Подошел вплотную и сунул наличку в руку. Сказал – своим надо помогать, – говорит Май с горечью. – А мы тогда что, дерьмо какое-то?

Я смотрю на полный комплект пальцев Май – как они работают. И думаю о своих девяти. О том, что у меня