Плакальщица - Вэньянь Лу

телефон в карман. – Здравствуйте.

Он махнул мне рукой.

– Здравствуйте.

– Это моя девушка. Извините. Мы иногда ругаемся.

– Ничего страшного. Все ругаются.

В отличие от моего дома, в парикмахерской было тепло. Я сняла пальто и положила на один из туалетных столиков. Рядом я увидела забытый мною шарф. Аккуратно сложенный, он лежал перед зеркалом.

– Кто-то оставил у меня шарф. Не вы случайно?

– Нет. Не я.

– У меня не так уж много клиенток. Думаю, владелица найдется без труда, – сказал парикмахер.

– Это старый шарф.

– Старый, но хорошо связанный.

– Да, неплохо.

– Что вы хотите сделать сегодня с волосами? – спросил парикмахер.

– Помыть голову и собрать пучок.

– Будем подкрашивать?

– Наверное, нет.

– Да, вам пока не требуется освежать цвет.

Он покрутил в пальцах пару прядей моих волос.

– Соберите мне волосы в тугой пучок. Послезавтра у меня работа.

– Вы могли бы прийти завтра.

– Нет. Плакальщице всегда есть чем заняться за день до похорон. К тому же я переживаю.

– Вы же такая хорошая плакальщица! Не думал, что вы можете переживать.

– Наверное, «переживать» – не самое подходящее слово, – сказала я.

– А какое лучше?

– Нервничаю. Просто хочу сделать свою работу хорошо.

– Вашим клиентам повезло, что вы плачете для них.

– Не знаю…

– А меня вы будете оплакивать, когда придет время?

– Не шутите так. Это не смешно.

– Я не шучу.

Мочкам моих ушей стало щекотно, когда парикмахер сушил мне волосы. Дочь, учившаяся массажу в училище, говорила мне, что в ощущении комфорта ключевую роль играют уши. Массаж, которому она училась, является лечебным – это достаточно болезненная процедура, и люди не приходили бы делать массаж, если бы ощущали дискомфорт. Я не знала или не помнила, массировал ли парикмахер мочки моих ушей в прошлый раз. Но сегодня его пальцы едва заметно и как бы случайно прикасались к мочкам моих ушей.

Парикмахер выключил фен. Медленными, размеренными движениями он принялся расчесывать мои волосы.

– Ваша подруга дома? – спросила я.

– Нет.

– Все еще в отъезде?

– Да.

– Когда же она вернется?

– Я не знаю. Мне все равно.

Я не ожидала такого ответа. И решила больше не задавать вопросов.

– Если пучок растреплется или ослабнет, приходите завтра. Я поправлю, – сказал он.

– Спасибо, – ответила я, вставая с кресла.

– Вы когда-нибудь думали о короткой стрижке?

– Нет.

– Мне кажется, короткая стрижка вам бы пошла. Стали бы выглядеть моложе.

– Для моей работы нужны длинные волосы.

Я пощупала пучок.

– Правда?

– Может, и нет. Просто я так привыкла.

– Вот журнал. Можете взглянуть на короткие прически.

Я взяла журнал в руки.

– Спасибо, посмотрю. Правда, хорошо выглядеть мне надо только на похоронах, где я работаю.

– Хорошо выглядеть надо в любое время.

– Никого не волнует, какая у меня прическа. Даже мне самой все равно, – покачала я головой.

– А меня волнует, – сказал парикмахер.

– О-о-о…

Я не знала, что ответить.

– Я парикмахер. Меня волнуют прически людей.

– Понятно.

– А еще приятно хорошо выглядеть, когда куда-нибудь выезжаешь.

– Я никогда никуда не выезжаю.

– Я тоже. Давайте как-нибудь съездим в город вместе?

– Мне нечего делать в городе.

– Можно просто пообедать. В Гушаньчжэне есть хорошие рестораны.

– Возможно. Однако нас увидят люди.

– Не увидят.

– Увидят! – Я вспомнила, что люди уже начали болтать о нас с парикмахером.

– Кстати, вы ни разу не просили меня что-нибудь для вас заказать. У вас же есть мой номер телефона.

– Мне ничего не нужно.

– Я позвоню, когда в магазине появится что-нибудь вкусненькое.

– Спасибо.

Телефон парикмахера опять зазвонил, когда я уже уходила и почти закрыла за собой дверь. Наверное, снова его подруга. Они ссорились или мирились?

Сегодня он спросил, стану ли я оплакивать его, когда придет время. Что он имел в виду? Что я поплачу по-настоящему – со слезами и горем – или что исполню плач как профессиональная плакальщица?

Я шла, а навстречу дул холодный ветер, от которого у меня стали мерзнуть уши. Я опустила голову пониже и прибавила шаг.

Потом я почувствовала, как на глаза навернулись слезы. Думаю, это из-за ветра.

Замерзшие пальцы совсем не гнулись, и мне потребовалось некоторое время, чтобы провернуть ключ в замочной скважине.

Я прошла на кухню и положила руки на чайник, стоявший на плите. Муж сидел тут же, возле печки, и ел лапшу быстрого приготовления.

– Тебя наняли на похороны? – спросил он, уставившись на мой свежесобранный пучок.

– Да. Правда, заплатят немного, – ответила я.

– Это лучше, чем сидеть дома и ничего не делать, – строго заметил муж.

Похороны должны были состояться в соседней деревне. Семья была небогатой, поэтому и гонорар мой был скромным. Но для меня важнее всего на похоронах была атмосфера и искренность скорбящих. Со стороны скорбящих вполне естественно отдавать на похоронах родственникам умершего столько денег, сколько они подарили бы на свадьбу. Ведь это точно такое же вложение времени и денег в эмоции: только в одном случае в скорбь, а в другом – в радость. И то и другое – важные проявления чувств, знаменующие начало и конец долгого странствия.

Я вспомнила, как прошли похороны папы, чья смерть стала для нас большой неожиданностью. Кажется, мама, скорее, была раздражена, чем подавлена – я думаю, так проявилось ее бессилие что-либо изменить в этой ситуации. Мама считала, что не сумела позаботиться об отце в последние годы его жизни. Если бы папа подольше прожил в доме престарелых, она бы не испытывала столь сильного чувства вины.

Я не знала, насколько близки были мама с папой, но они точно не отдалились друг от друга, как некоторые знакомые мне пожилые пары. Честно говоря, их отношения были даже лучше, чем у нас с мужем. Мы могли бы организовать папе и более достойные похороны, если бы у нас было время на подготовку. А еще я считаю их неудачными, поскольку выступила на них плакальщицей. Я никогда ни с кем это не обсуждала, но мне казалось, что из-за моего профессионального плача на похоронах папы теперь трудно понять, искренне я оплакала его или нет. Но конечно, люди не будут и не должны сомневаться в моей искренности – ведь я дочь.

Надеюсь, к тому времени, когда умрет мама, я уже перестану работать плакальщицей. Тогда я смогу поплакать на ее похоронах как дочь, а в моем плаче не останется ни намека на профессиональную игру.

Возможно, мне стоит прекратить плакать на похоронах, пока не умер кто-нибудь еще из нашей семьи. Раз никому не суждено предугадать смерть, то чем раньше я оставлю это занятие, тем меньше ущерба нанесу своим близким. Я хотела бы оплакивать своих родных как