Тайна пекарни мадам Моро - Иви Вудс

— Прошу, — сказал он, протягивая ей угощение. Женевьев бросила взгляд на мать и, поймав одобряющую улыбку, вмиг схватила печенье и запихала его в рот.

Пьер улыбнулся. Он не слишком много общался с детьми, но эта маленькая девчушка с карими глазами, в которых светился живой ум… Он был очарован ею.

— Вам не добраться до берега, — сказал Пьер, вставая, чтобы заварить кофе (на самом деле не более чем толченые желуди, смешанные с цикорием). — И я думаю, вы это знаете.

Он поставил чайник на плиту.

— У меня нет выбора, — ответила Мирела.

Пьер смотрел, с какой жадностью они обе набросились на скромное угощение. Они были на грани, и их выживание теперь целиком зависело от него. Отправить их сейчас на улицу все равно, что подписать смертный приговор. Эта война так много отняла у него, не хватало еще, чтобы она лишила Пьера человечности! Только ради нее в конечном итоге и стоит жить, пусть даже ему грозит смерть за то, что он собирался сделать.

— Вы можете остаться здесь.

Слова эхом отразились от стен. Это был вопрос жизни и смерти. Да, он боялся, но чувствовал, что поступает так, как велит сердце, что это и есть высшее благо.

Мирела посмотрела на него, и смятение в ее глазах сменилось мрачным пониманием.

— Я не могу ничего предложить вам взамен, — помолчав, сказала она. — Я таким… не занимаюсь.

Чайник пронзительно засвистел, и, обернув руку тряпкой, Пьер снял его с огня, а потом снова повернулся к Миреле, тут же позабыв о кофе.

— Я вас не понимаю, — растерянно сказал он.

— Я люблю своего мужа, неважно, жив он или мертв.

И тут до него дошло. Мирела решила, что он предлагает ей своего рода сожительство, что Пьер, одинокий мужчина, намерен воспользоваться ее уязвимым положением.

— Нет-нет! Вы не так поняли меня! Вам не стоит бояться меня, Мирела, я…

Слова замерли на губах. Как мог он объяснить ей?

— Вы меня не интересуете… в этом смысле.

Мирела не отрывала от него взгляда, изо всех сил старалась слушать не ушами, а сердцем.

— Вы понимаете, о чем я говорю? Я не такой.

Какой-то импульс пробежал между ними. Напряжение, скрутившее ее в тугой узел, наконец ослабло, и Мирела невольно расплакалась.

— Maman? — растерянно спросила девочка, во все глаза глядя на мать.

— Я думаю, Maman тоже захотелось печенья, — мягко промолвил Пьер. — Может, поможешь мне приготовить его?

Так у Пьера Моро появилась семья, о которой он не просил и даже не смел надеяться, что такое возможно. Они придумали легенду, слегка необычную, но способную убедить местных жителей. Пьер говорил всем, что Мирела — его жена. Да, неожиданно, но идет война, и людям свойственно совершать странные поступки, верно? Да, из него получится отличный отец. О, они приехали из маленькой деревушки, ее название вам ничего не скажет… Они зажили втроем как семья. Мирела взяла на себя хозяйство, а Женевьев каждый день проводила подле Пьера и училась печь. Довольно скоро их жизнь почти что пришла в норму, и больше того, в ней появились отголоски радости, даже счастья.

Глава 26

Мадам Моро подбросила в камин еще пару поленьев, а потом принесла два бокала и бутылку бренди. Ее рассказ и вообще мысли о том, как тяжело было в те времена, — все это потрясло меня.

— Так он спас вас от концлагеря? — спросила я.

Каким ужасным событиям она была свидетелем и какую травму это наверняка оставило в ее душе!

— В тот момент да. Maman объяснила, что пока отец в отъезде, мсье Моро, Пьер, будет mon oncle[144], но что при других я должна называть его Papa. Она сказала, что этим я не предаю Papa, потому что он хотел, чтобы я была в безопасности, чтобы о нас кто-то позаботился до его возвращения. Не знаю, верила ли она в это на самом деле или просто старалась успокоить меня. Я была ребенком и не чувствовала подвоха… Мы жили в этом доме на протяжении многих месяцев. Пьер был очень добр. Я навсегда запомнила, какие у него тогда были забавные усы, вьющиеся на кончиках, и пышная копна темных волос. Работая, он был счастлив. Больше всего на свете Пьер любил замешивать тесто, раскатывать его и доставать из печи горячий хрустящий хлеб.

«Хлеб — это живое существо, — говорил он мне. — Если вложишь в выпечку душу, то подаришь радость всем, кто съест хотя бы кусочек». Его enthousiasme был заразителен, и я провела много часов, работая вместе с ним в кухне. Он поощрял мой интерес к изучению английского языка и приносил много книг из la bibliothèque. Местные очень уважали мсье Моро, и, когда он взял нас под свое крыло, многие восхищались его générosité[145]. Большинство, по крайней мере. Как водится, не всех устраивало наше присутствие… Как-то раз я сидела в подвале, играла с тестом, вылепляя из него разных зверушек, и вдруг услышала крики наверху. Я взобралась по лестнице, осторожно высунулась из двери и сразу же узнала немецкую форму. К моему ужасу, двое солдат держали мою маму за локти. Она бросила на меня испуганный взгляд, но тут же взяла себя в руки и быстро моргнула. Я поняла, что это значит: исчезни, беги. В подвале была дверь, ведущая в старый подземный тоннель — он тянется до самой реки, куда в старину на лодке привозили муку с мельницы. Правда, им уже много лет не пользовались… Мсье Моро говорил, что, если случится беда, мы сможем через этот тоннель выбраться из пекарни. Я бежала, как загнанный кролик, и ни разу не оглянулась, а добравшись до реки, спряталась в зарослях. Никто за мной не гнался, я точно знала, потому что не сводила глаз со входа в тоннель, надеясь, что появится мама и заберет меня. Однако никто так и не пришел.

Я проторчала там несколько часов и продрогла до костей, а потом, под покровом темноты, вернулась в