Тайна пекарни мадам Моро - Иви Вудс

Я знаю, что это не более, чем наивный взгляд ребенка. Какое дитя не придет в восторг от кочевой жизни? Никто не гоняет тебя в школу, ты живешь в огромной семье, всегда есть, чем заняться и с кем играть — вот и все, о чем думает дитя. Но даже совсем маленькая, я чувствовала, как тяжело приходится моим родителям. Местные не любили цыган, и нас гоняли, мы были вынуждены переезжать с места на место très souvent[138]. Моя семья была из манушей, небольшой группы цыган, приехавших во Францию из Восточной Европы. Мы были очень бедные, но при этом гордые, и делали, что могли, чтобы выжить. Отец торговал лошадьми и дрессировал их, подрабатывая на конюшне у богачей. Он знал много языков; именно от него я научилась говорить по-английски… Да, мы делали, что могли, мы научились выживать, делать то, что умеем, чтобы выбить себе место на задворках общества. Но будущее наше всегда было туманным, а караваны — всегда в движении.

Мои воспоминания о тех временах отливают золотом — вот, как они мне дороги. Когда я думаю о маме, я всегда вспоминаю искры костра, освещавшего небо, и ее гипнотические движения, погружавшие нас в транс. Она была très belle[139], с длинными черными волосами, заплетенными в косу — прямо как у одного из жеребцов моего отца. Поговаривали, что в ней есть дуэнде[140], что в танце проявляется ее страсть, огонь ее души. Люди со всей округи приходили посмотреть на нее.

Потом ситуация во Франции начала меняться; я часто слышала, как взрослые говорят о войне. Я не понимала, что это такое, но видела, как они напуганы. Когда в 1940 году французы сдались Германии, мне было восемь. Я думала, что знаю, что такое трудная жизнь — но стало еще хуже. Немцы старались сделать оккупацию невыносимой для Франции, и цены на товары взлетели до небес. Люди и без того не купались в деньгах, а теперь стало сложно устроиться на работу. Все еле-еле выживали. Комендантский час, строгость, с которой режим Виши[141] наказывал всякого, кто вздумает сопротивляться — жизнь во Франции стала intolérable[142]. Но самое ужасное ждало нас впереди.

Сперва до нас только доходили слухи о немецких трудовых лагерях. Гитлеровский режим устраивал облавы на представителей меньшинств, которые считались «расово неполноценными». Евреи, поляки, цыгане, гомосексуалисты, люди с ограниченными возможностями — всех отправляли в концлагеря или расстреливали во имя сохранения арийской расы. Конечно, родители не говорили со мной о таких вещах, но кое-что я слышала: во главе Германии стоит сумасшедший, который хочет захватить мир. Это казалось мне нереальным… пока я не потеряла отца.

Мы тогда стояли лагерем к востоку от Парижа. Однажды приехал небольшой отряд немецких солдат в армейских грузовиках. Они сказали, что им нужны мужчины для работы и что всех нас перевезут в город на севере, о котором я никогда не слышала, под названием Компьень. Мужчины должны были ехать с солдатами immédiatement[143], а женщин и детей посадят на поезд. Помню, я очень испугалась и разнервничалась, но мама заверила меня, что все будет хорошо. Она сказала, что папа очень хороший работник и именно поэтому его увозят в такой спешке. Он крепко обнял меня на прощание и велел во всем слушаться маму… Больше я никогда его не видела.

Раньше я не ездила на поезде, поэтому, несмотря на сумбур и тревогу, мне не терпелось тронуться в путь. Помню, как быстро проносились мимо пейзажи — совсем не так, как когда едешь в повозке, запряженной старой лошадью, под цоканье копыт по дороге. Довольно скоро мы приехали на вокзал, и я заметила на платформе много немецких солдат. В это мгновение моя мама — я не понимала, зачем она это сделала, — рывком сдернула меня с места и потащила за собой к выходу из вагона. Должно быть, она увидела его, когда мы подъезжали, и решила попытать удачу: охрана как раз проверяла документы у начальника станции. На платформе стоял мужчина, самый обычный, одетый в пальто и белый фартук с большой корзиной хлеба в руках. Я не понимала, почему мама выскочила наружу, откуда она знает этого мужчину, но она подбежала к нему и воскликнула — как мне показалось, с ужасно модным акцентом:

— Chéri, ты приехал встретить нас с поезда! — и поцеловала его в щеку. Они обменялись взглядами, смысл которых ускользал от меня. Пауза длилась всего пару секунд. Один из солдат направился к нам, собираясь сказать что-то, но тут мсье Моро поставил корзину на платформу и крепко обнял нас с мамой:

— Дорогие мои, с приездом! Как же я по вам скучал!

Глава 25

Пьер Моро, 1942 год

— Как вас зовут? — спросил Пьер женщину, когда они шли на Рю-де-Пари.

— Мирела. А это моя дочь Женевьев.

Пьер открыл дверь, ведущую на цокольный этаж, и, впустив их, тут же плотно захлопнул. Плечи расслабились, он наконец обрел возможность дышать полной грудью. Что же теперь делать? Меньше всего сейчас он мог думать. Пьер слишком хорошо знал, что бывает с теми, кто прячет у себя беглых арестантов. Подойдя к раковине, он взял несколько стаканов, налил воды и передал Миреле и ее дочери.

— Спасибо, мсье, за все, что вы для нас сделали, — сказала она, в несколько глотков осушив стакан и вернув его Пьеру. А потом развернулась к двери, кажется, готовая прямо сейчас продолжить путь.

— Что вы будете делать дальше? Куда отправитесь? — спросил Пьер.

— На север, — коротко ответила она. — Может, там удастся раздобыть лодку…

Женевьев начала тереть глаза и тихонько захныкала. Она выглядела так, будто вот-вот рухнет от усталости.

— Ваша дочь на ногах не стоит, — заметил Пьер. — Вот… — он отодвинул от стены скамью и застелил пустым мешком из-под муки. — Пусть отдохнет хоть немного. Я раздобуду какой-нибудь еды.

В ящике в задней части подвала он нашел пару яблок. Мятые и перезрелые, но больше у Пьера ничего не было. Ножом он срезал гниль, затем нарезал на кусочки и положил на тарелку, сопроводив парой печений «Мадлен». Девочка, которая до сих пор цеплялась