Тайна пекарни мадам Моро - Иви Вудс

— Il sort avec ses amis[134], — ответила мадам Моро. — Твой французский стал намного лучше.

— Merci, я всегда хотела бегло говорить по-французски, потому, собственно, и приехала сюда, — пояснила я, наслаждаясь открытым разговором с женщиной, которая с первого дня знакомства не подпускала меня к себе близко.

Пока я разливала вино, она разложила кролика, томившегося в фарфоровой утятнице, по красивым тарелкам, увитым голубыми цветами. Некоторое время мы ели в приятной тишине, слушая тиканье часов и потрескивание поленьев в камине. Затем я принялась вымазывать оставшийся в тарелке соус хлебом, и мы заговорили о чем-то обыденном: погода, интересные покупатели, которые заходили сегодня в пекарню… Мадам Моро подала на десерт вкуснейший tarte Tatin с карамелизированными яблоками и корицей, и, хотя я была и так сыта, не удержалась и съела все до последней крошки. Когда посуда была убрана, мы пересели в кресла у камина, и я поняла, что пришло время поговорить о наболевшем.

— На самом деле вам вовсе не нужен англоговорящий помощник менеджера, так? — поинтересовалась я, догадавшись, почему вакансию разместили на сайте работы для иностранцев. — Вы не хотели, чтобы кто-то из местных жителей узнал про вашего отца. Или чтобы кто-то, работающий здесь, мог рассказать им.

— Я не хотела никого пугать… но да, так намного легче сохранить тайну. Это и раньше было непросто. Продукты мы вносим через секретный тоннель, вход в который расположен в подвале, и, таким образом, избегаем посторонних глаз.

Еще одна разгадка! Я все никак не могла понять, как они заносят продукты в подвал.

— Пока была жива моя дочь, помощь нам не требовалась. Но теперь я совсем ни на что не гожусь, с этим артритом, а Ману должен ходить в школу… — она пожала плечами.

— Простите, я не знала, что ваша дочь умерла, — искренне сказала я.

У нее заблестели глаза.

— Ни один родитель не должен хоронить своего ребенка, это немыслимо, — порывшись в карманах, она достала салфетку и вытерла слезы.

— Мне очень жаль, — тихо повторила я, но это прозвучало блекло. Теперь я понимала, каково моим друзьям и родным: они чувствовали абсолютное бессилие в попытках утешить мое горе.

— Это была автокатастрофа, двенадцать лет назад. Она и son mari, ее муж, ехали в южную Испанию, к его родственникам. Маленький Ману спал в кресле на заднем сиденье.

Ей явно было трудно говорить, и я остановила ее, положив руку на плечо и уверяя, что все хорошо, что не нужно ничего объяснять.

— Я потеряла маму… и понимаю, как тяжело говорить об этом, — проговорила я. Она сочувственно и очень мягко посмотрела мне в глаза, положила ладонь поверх моей руки.

— C’est dure la vie, hein?[135]

Тут она была совершенно права. Наступила тишина. Я размышляла, как сильно ошибалась насчет мадам Моро, судя о ней по первому впечатлению. Ее холод я сочла враждебностью, хотя на самом деле она просто делала все возможное, чтобы защитить семью и сохранить покой под крышей своего дома. Она встала, подошла к высокому туалетному столику из красного дерева и достала из ящика фотоальбом. Сев рядом со мной, мадам Моро показала, какой была ее дочка: фотографии запечатлели все этапы взросления, с малых лет и почти до самой смерти.

— Она сейчас была бы на год или два постарше, чем ты, — нежно сказала мадам Моро.

— А Ману помнит их, хотя бы немного? — спросила я, но она покачала головой: нет, он был еще совсем мал.

— Он такой способный парень. Знаете, это делает вам честь.

— Comment? — переспросила мадам Моро, явно не знакомая с этим выражением.

— Вы очень хорошо воспитали его, — пояснила я. И тут до меня дошло. — А скажите, ваша дочь…

— Габриэль, oui?

— Она тоже видела вашего отца?

— Конечно, она ведь училась печь у него, по старинной методе… она должна была возглавить boulangerie. Теперь это уже, конечно, неважно, — она махнула рукой.

— Почему вы так говорите? Ману замечательно справляется, ведь правда? Мой отец был шеф-кондитером там, в Ирландии, так что я кое-что смыслю в выпечке. По-моему, у Ману талант.

— Ах да, я помню, это было в твоем сопроводительном письме. Ману сказал, что это может пригодиться, — мадам Моро улыбнулась, явно гордясь такой предусмотрительностью внука.

— О, я вижу, мне стоит поблагодарить Ману за то, что у меня есть работа? — хмыкнула я.

— Это так. Однако, уверена, ты понимаешь, маленькие пекарни теперь не купаются в прибыли… Люди покупают moche… как же это называется? Этот ужасный нарезной хлеб из супермаркета, дешевый и полный консервантов, благодаря которым он не черствеет по многу дней. Фу!

— Полагаю, стоимость жизни растет, и люди стараются сэкономить, где могут.

— Exactement[136], так что они не покупают свежий хлеб и круассаны каждый день. Нам теперь приходится туго, и я не знаю, что ждет пекарню в будущем.

Мадам Моро смотрела на огонь в камине, и впервые за все время нашего знакомства она показалась мне уставшей. Меньше всего сейчас мне хотелось давить на нее, но вся эта история с призраком в подвале терзала мое любопытство.

— Так что насчет вашего отца? — спросила я так деликатно, как только могла.

— Ах да, полагаю, теперь уж ты заслуживаешь услышать правду, Эдит. Я расскажу, но придется начать с самого начала…

Глава 24

L’histoire de Madame Moreau[137]

Мое первое воспоминание из детства — я сижу у костра и смотрю, как танцует мама. На ней une robe, красивое платье, расшитое желтыми и красными цветами, и они колышутся в такт танцу. Моя бабушка и остальные женщины хлопают в ладоши, какой-то мужчина подыгрывает на гитаре, а мама отбивает пятками ритм, поднимая пыль с земли… Ее звали Мирела, на языке рома это значит «восхищение», и это абсолютно так: все, кого я знала, восхищались ею. Я помню, как тепло было в нашем фургоне, и как звучал лагерь, просыпаясь с первыми лучами солнца, как гремели