Выберите цвет - Суванхам Таммавонгса

чернила, сексуальный красный, скромный красный, бледно-красный, помадно-красный, робкий красный, пламенно-красный, кроваво-красный, красный как стоп-сигнал, красный как купальник, новогодний красный, клубничный красный, красный как свежая краска, мармеладный красный, розовый красный, цветочный красный – роза, конечно, тоже цветок, но у нее свой особый цвет. А еще есть оттенки: оранжево-красный, фиолетово-красный, сине-красный, желто-красный…

– Ладно, – наконец говорит Ной. – Поняла.

– Да? Поняла она! Ты уж лучше выучи все эти красные, если не выучишь – тебе тут не выжить. Когда выйдешь в зал и начнешь работать, все названия цветов должны от зубов отскакивать.

Она молчит.

Нам самим красить ногти – чистое расточительство. Мы столько раз за день моем руки, что лак сразу облезает. А красный – хуже всего. Мы ведь каждой клиентке снимаем лак. И если наш собственный хоть чуть-чуть стерся, он пачкает ей руки, забивается в бороздки на ладонях – и хрен ты его оттуда выведешь. Кожа ведь там неровная.

А представьте, что случится, если клиентка захочет прикинуть, как будет смотреться цвет, и попросит нас накрасить свой ноготь для примера…

Поверх своего лака не накрасишь. Цвет будет не тот. И что потом? Она выберет этот оттенок, решив, что он именно такой, а он другой, просто наслоился на красный. И нам потом снимать лак со всех десяти ногтей. Говорю же, расточительство.

Я приношу жидкость для снятия лака, и Ной сразу понимает, что делать. Надо двигаться дальше, так что мы возвращаемся к инструктажу, и я говорю ей: каждое утро мы начинаем с того, что проверяем, чтобы все флакончики с лаком были полными. Если нет – доливаем разбавитель.

Нет ничего позорнее, чем красить ногти из полупустого флакончика. Трясти его, переворачивать, стучать по донышку, чтобы он выплюнул остатки лака. А еще хуже – когда сухой воздух запирается внутри и лак ссыхается в твердый комок. И всё. Им уже пользоваться нельзя.

Если клиентка выбрала цвет, переубедить ее почти невозможно. Да и зачем? Мы не любим их разочаровывать. Раз сердце лежит к какому-то цвету – значит, будет он, и точка.

Ной пока не обязательно это знать. У нее большие распахнутые глаза. Когда с ней разговариваешь, они становятся еще шире – словно ими она вбирает в себя целый мир. Я стараюсь не вываливать на нее слишком много. Котелок у нее плоховато варит и вряд ли сможет с первого раза все это вместить. Пока ей достаточно знать одно: пузырьки должны выглядеть полными.

– Видишь? – спрашиваю я, и Ной кивает. – Этикетка должна смотреть вперед. Когда все флакончики выстроены на полках вот так, вид аккуратный и свежий.

Закончили красить – ставим лак на место. Не бросаем где попало. Бардак нам ни к чему. Главное – чистота и порядок. Мой указательный палец взлетает вверх и плавно скользит по воздуху, прочерчивая прямую линию.

Каждому, кто заходит, мы говорим: выберите цвет. Это надо помнить как дважды два. Подводим их к стеллажу с лаками – пусть решают. Один для рук, один для ног. Иногда берут одинаковый – ну и ладно.

– Выберите цвет, – шепчет она в пустоту.

Я веду ее к рабочему месту.

Ватные диски – тут, пилки – тут, кремы, масла. Все бутылочки, флаконы, пузырьки на столе развернуть дозатором к себе. И все время проверять, чтобы носик не забился.

Когда забивается, приходится нажимать два-три раза, чтобы пробить. Крем может застрять в носике. Нажмешь пару раз – и в ладонь шлепается здоровая клякса. Вот этого звука при клиенте быть не должно. Если тут и есть что-то мерзкое – так это он, этот звук. Не хочу его слышать.

Повторяю:

– Дозатор. Сюда.

Говорю ей, что я левша, поэтому на моем рабочем месте всё справа. Палец мой она не замечает.

* * *

Подходим к нашему сокровищу – вращающемуся креслу у стены. Говорю:

– Здесь мы делаем чистку лица.

Ной кивает.

– Видишь банку с голубой жидкостью?

– Угу.

– Там наши инструменты. Замачиваешь на ночь. Утром достаешь, протираешь. К открытию все должно лежать на рабочих местах.

Показываю на воскоплав и продолжаю:

– Воск. Включаем.

И включаю, чтобы она видела, где кнопка. К первой записи воск уже будет разогрет – неважно, записан кто-то на эпиляцию или нет. Будь готова, говорю. В процессе могут попросить как допуслугу.

Возвращаемся на стойку – она у нас лицом к двери. Открываю кассу и продолжаю:

– Обычно платят картой, но если кто захочет наличными – кладешь сюда.

Напоминаю: в кассе всегда должно быть сто долларов. Набежало больше – в конце дня несем в банк. Если ограбят, получат только сотню.

– Ограбят? – она хлопает глазами. – Тут такое бывает?

Видно, ей и в голову не приходило, что значит работать в заведении, где водится наличка.

Отвечаю ей сухо:

– Пару раз бывало. – И добавляю совершенно спокойно: – Просто отдавай им всё. Сотню мы отобьем в два счета.

Нажимаю кнопку на платежном терминале.

Выждав секунду, говорю:

– Не сразу включается. – Нам нужно, чтобы аппарат был наготове, когда клиент соберется платить. Иначе человек скажет – зайду попозже, тороплюсь. И не вернется.

– А что будет, – тревожится она, озираясь, – если бумага кончится?

Мне нравится, что ей не плевать. Это правильно. Чеки – наши свидетельства о рождении. Доказательство. Доказательство, что мы были здесь в этот день. Что работали в таком-то часу с таким-то клиентом. Что нам заплатили и что чаевые – наши. А без чека поди докажи, что там было на самом деле. Скажут – тебя тут и близко не стояло. Сделать работу без чека? Считай, тебя не существует.

– Вот.

Открываю верхний ящик стола, достаю новый рулон. Под ним – детские рисунки. В чем-то реалистичные, если хотите знать. Дети подмечают что-то одно и доводят до абсурда. Руки и ноги никогда не совпадают по длине. Все вечно стоят, никто не сидит. Всегда смотрят на тебя прямо, лицо повернуто к зрителю и никогда – вбок. На голове либо каракули из кружочков, завитушки и прямая челка, либо вообще ничего. Золотой карандаш, гляжу, никто ни разу не брал. Наверное, ничто в этом мире не заслуживает быть золотым.

Детям нравилось нас рисовать.

У одной Сьюзен на рисунке – огромная грудь. Это, наверное, Май. У другой одна ноздря больше второй. Может, это мама юного художника. А со мной всё просто. Я – та, у которой девять пальцев. Одна палочка посередине. Руки и ноги раскинуты в стороны. Буква «о» вместо рта. Точки вместо глаз. И одна ноздря примерно того же размера, что и глаза.

Волосы они всем сделали черные. Правильно.

Дети Нок подарили мне эти рисунки в конце одной из ее смен. Я сунула их сюда. Рука не поднялась выбросить. Я даже их раскраски сохранила. Когда им надоедало рисовать, они хотели раскрашивать. Раскрашивать у нас нечего, поэтому я нарисовала раскраску сама. Точнее, большой круг. А внутри – маленькие.

Я придумала