Выберите цвет - Суванхам Таммавонгса

поправляет. Подкручивает что-то, щелкает – и всё передо мной проясняется. Мне хочется познакомиться с ним как следует, хочется, чтобы он сказал что-нибудь такое, с чем можно согласиться, хочется понять, как он смотрит на жизнь, что чувствует. Но он не в моем кресле.

Всё наоборот.

Когда он говорит, что осмотр окончен, я не знаю, куда девать глаза, и смотрю на его руки. На то, как рубашка обтягивает плечи. Этот человек явно ходит в тренажерку, работает над собой. Такие мышцы не отрастить, сидя на диване. Наверняка у него стандартный вкус – высокие, длинноногие блондинки. Наверняка он думает, что я похожа на одну из его сестер – у него тоже блестящие черные волосы.

Какое, если вдуматься, счастье – ни для кого ничего не значить. Не обратит на меня внимания – значит, так и надо. Он не мой. Никто никому ничего не обещал. Он вернется домой не ко мне, и не я буду гадать, где он пропадал и с кем. Назовет кого-то красивой – и мне не надо будет выпрашивать: а я? Могу выглядеть как хочу. И любить себя за это.

Линза. Линда. Так ее зовут.

Она спрашивает – что лучше, встречаться с кем-нибудь или просто быть счастливой? Мы хором отвечаем: просто быть счастливой.

Она говорит, что он после стольких лет в браке наверняка хочет сексуальный марафон, а не «отношения».

Я говорю – так поучаствуй в марафоне, делов-то. Но она не хочет ни с кем делить мужика. Ей нужен он один, и точка.

– Скажи ей – пусть собирает гарем, должен же там в итоге попасться кто-то приличный! – говорит Май, и мы обе покатываемся со смеху.

Женщина смотрит на нас, не понимая, что́ мы сказали. Я уступаю и пересказываю ей шутку.

Линда. Да, ее точно зовут Линда. Линда откидывается назад и хохочет. Сначала она смеется одна, потом ее смех, точно густая пена, расползается по всей комнате, докатывается до нас, и мы его подхватываем.

Я смотрю на ее самый маленький палец у себя в руке. Он подергивается, будто тоже смеется. Интересно, она знает, что он иногда так делает? Перевожу взгляд на ее лицо и думаю: что же с ней случилось, если она до сих пор не понимает, что уже счастлива.

19

Май уходит первой.

Я чувствую это еще до того, как она начинает собираться. Я не смотрю на часы, и мы не говорим друг другу ни слова. Все звуки в салоне кажутся замедленными, приглушенными. На наших рабочих местах нет флакончиков с лаком, нет их и у кресел вдоль стены. Инструменты блестят ярче обычного.

Май протирает наше сокровище, подметает вокруг него и уходит в подсобку за вещами. Когда возвращается, замечает, что я стою у окна и смотрю на нее, и грустно улыбается. Тянет на себя дверь и выходит.

Она не переоделась в уличную одежду. Так и ушла в рабочем. Я смотрю ей вслед, на ее волосы, и вдруг вспоминаю, что подстригла их сегодня утром. И она позволила. Хочется выбежать за ней, заставить ее вернуться. Но девчонок важно отпускать вовремя. Пусть уходят подальше от этого места. Они не такие, как я. И я не хочу, чтобы это менялось. По мне, так для них лучше.

Я знаю, что Май живет с матерью, и начинаю думать об этой женщине. Похожи ли они? Ладят ли друг с другом? Или ее мать настолько же реальна, как и мой Боб? Это лишь легенда, которую скармливаешь другим, чтобы о тебе думали определенным образом.

Интересно, рассказывает ли Май матери про работу, когда приходит домой? Говорит ли обо мне? Что она скажет про сегодняшних клиенток с девичника? Удалось ли ей разглядеть в ногтях, руках и лице Лизи то, чего я не увидела издалека? Вспомнит ли, как питчер опять спрашивал про хеппи-эндинг, или про Роджера? Упомянет ли, о чем они с Ной болтали за обедом, что ели?

Мне это все интересно, но я понимаю – есть вещи, которые мне знать не обязательно. Я была в салоне. Я всё видела сама. В ящике лежат чеки, они всё подтвердят. Глаза у Май не хуже моих. Мы смотрим на одно и то же, работаем с одним и тем же. Когда я сдаюсь и становлюсь просто фоновым шумом в салоне, с ней происходит то же самое.

Смотрю на Ной и думаю: надо ведь сказать ей, что можно уходить.

Новеньким нужно это специально говорить. Она занята – набирает что-то на компьютере, переносит в журнал. Сортирует чеки.

Сообщаю ей:

– Можешь идти домой.

Она переводит взгляд на меня, потом на часы. Кивает, убирает чеки в ящик. Уходит в подсобку за вещами и уже у двери, прежде чем толкнуть ее, оборачивается и говорит:

– Твой палец… – кивком указывает на мою руку. – Можешь не рассказывать, что случилось.

Я наблюдала за ней весь день и не заметила, чтобы она хоть раз на него взглянула. Я молчу, потому что знаю: не надо посвящать ее в подробности. Это неважно. Случилось – и случилось. Точка.

Ной говорит:

– Так даже интереснее. Не знать.

А мне и правда неинтересно рассказывать. Мне просто нравится ждать, пока кто-нибудь сам заметит. Это многое говорит о людях, о том, что у них внутри, – больше, чем поведала бы обо мне моя история. Интересно, она вернется? С новенькими никогда не угадаешь. Стараюсь не сближаться с ними и ничего от них не ждать. Хотя, кажется, Ной поладила с девчонками и очень легко влилась в коллектив, когда сама этого захотела.

Она говорила, что у нее ребенок. Но сегодня не обмолвилась о нем ни словом. Матери всегда порываются рассказать тебе про своего ребенка. Как он спит, как пищит, когда ему меняешь подгузник. Раз он такой маленький, интересно, кто с ним сидел, пока она тут работала целый день. Фотографию она не показала. Может, ребенок – это ее Боб. Выдумка, чтобы получить работу и сразу на нее выйти. Когда нанимаешься, обычно ждешь несколько недель, прежде чем начнешь. У меня можно выйти в тот же день. Кто от такого откажется, если нужны деньги?

С людьми вообще сложная история. Кем они себя называют – это одно, а вот кто они на самом деле – это порой совсем другое. Со временем люди меняются – и не потому что раньше врали о себе. Просто меняются, и всё: они больше не те, кем были.

Я смотрю, как Ной уходит – не туда, куда ушла Май, в противоположную сторону. Слежу за ее мелкими шажками – так же она ходит и по салону. Не меняет походку на улице. А Май меняет. Вся ее