Люблю, мама - Илиана Ксандер

и на поворот, приближающийся мучительно медленно.

– Вот здесь, – говорю наконец, переводя взгляд с трекера на дорогу. На обочине – уродливый указатель с рыбой.

– По указателю? – спрашивает Дайан.

– Ага. – Мое сердце делает скачок такой силы, что грозит пробить грудную клетку. – Острые зубы, – снова бормочу я.

Через милю от поворота мы выезжаем на лужайку перед небольшим бунгало. У крыльца припаркована старенькая голубая «Тойота». За деревьями поблескивает озеро.

– Мы можем войти? – спрашиваю я.

Дайан вздыхает.

– Ну раз уж приехали… Идемте.

Мы вылезаем из машины.

Я подхожу к Джону и останавливаюсь. Втроем мы стоим возле пикапа, глядя на дом и не шевелясь. Я с усилием делаю вдох. Джон кладет руку мне на плечо.

– Маккензи?

Я поднимаю на него глаза.

– Ее там нет. Успокойся. Просто дыши, хорошо? Скорее всего, это не то, что ты ожидаешь.

Я глубоко вдыхаю и выдыхаю.

– Ладно.

Но на самом деле я в ужасе. В ужасе, что мы ошибаемся. Что уже слишком поздно. Что мы обнаружим нечто куда более страшное, чем могли себе представить.

Втроем мы медленно идем к дому. Тут открывается дверь, и мы снова замираем.

Как и мое сердце.

Кажется, от волнения меня сейчас стошнит.

Женщине на крыльце лет сорок; она в спортивных брюках, халате медсестры и куртке-парке. Ее темные волосы собраны на макушке в небрежный пучок.

Я вопросительно смотрю на Джона.

– Это не она, – заверяет меня он. – Не она, Маккензи. Дыши, о'кей?

– Уф… – Я выдыхаю, сглатывая желчь в горле. Веселая таблеточка сейчас очень пригодилась бы.

– Я могу вам чем-то помочь? – громко спрашивает женщина, сходя с крыльца и направляясь к нам.

Снова смотрю на Джона. Похоже, я потеряла дар речи. Я вообще не знаю, что сказать.

– Здравствуйте. Да. Мы кое-кого ищем, – говорит он. – Не уверен, что мы приехали по адресу…

Джон улыбается женщине, которая остановилась в нескольких шагах от нас; она держит руки в карманах парки и несколько секунд не мигая смотрит на меня, а потом окидывает взглядом Дайан и Джона.

– Это ваше бунгало? – спрашивает он.

– Нет. Я просто здесь работаю. – Она снова переводит взгляд на меня.

– Работаете? Кем, если позволите спросить?

Она с трудом отводит от меня взгляд.

– Я сиделка.

– Сиделка?

– Да. В частной компании. Ухаживаю за больными.

– И здесь тоже?

– Да. И здесь тоже. А в чем дело?

Я изучаю дом у нее за спиной: дым, идущий из трубы, выметенное крыльцо, клумбы, пока пустые, но чистые и подготовленные к будущим посадкам.

– А как зовут вашего пациента? – спрашивает Джон.

Сиделка отступает на шаг назад.

– Слушайте, мне неприятности не нужны. Я не имею права разглашать личную информацию. Мне платят за мои услуги, поэтому…

– Я понимаю. Мы просто ищем одного человека… Честно говоря, мы сами не уверены, кого именно…

Сестра фыркает и отступает еще на шаг, готовясь нырнуть назад в дом. Я перевожу взгляд на окна и вижу в одном из них лицо. Не могу понять, чье оно, но занавеска шевелится – и лицо исчезает.

– В доме кто-то есть, – бормочу я.

Джон глядит на меня, потом на медсестру.

– Вы знаете, кто здесь живет?

Она снова смотрит на меня, очень внимательно, а потом на Джона. Наклоняет голову и с подозрением щурится.

– Вы родственники или кто-то в этом роде?

– Возможно.

Она кивает, окидывая Джона взглядом с головы до ног.

– Никогда вас тут раньше не видела. – И тут же ее взгляд возвращается ко мне.

– Мы… Мы только что узнали, что она может жить здесь, – туманно и неуверенно произношу я.

Лицо медсестры светлеет. Она заглядывает мне в глаза.

– Посетителям сюда нельзя, – отвечает женщина. – У меня четкое распоряжение. Никакого разглашения личной информации. – Она переводит взгляд на Джона. – Простите, ребята, ничем не могу помочь.

– Но почему? – настаивает Джон.

– Моя клиентка в нестабильном состоянии.

– Ч-что это значит? – с колотящимся сердцем спрашиваю я. Мне хочется узнать хоть что-нибудь. Позднее я постараюсь вернуться, пробраться в дом и выяснить, кто тут живет.

– Сегодня у нее спокойный день. – Сиделка кивает в сторону дома. – На нее влияет погода. Она мало говорит. Иногда бормочет какие-то слова. И пишет. Пишет чудесные вещи, почти не имеющие смысла. Практически ни с кем не общается. В этом-то и проблема. У меня строгие инструкции не подпускать к ней никого, чтобы не спровоцировать новое обострение.

Но из всего, что она говорит, меня цепляет одно-единственное слово. Пишет.

– Она пишет? – шепотом переспрашиваю я и умоляюще гляжу на Джона, а потом на Дайан. – Она пишет. Женщина в доме пишет.

– Она редко выходит на улицу, – продолжает медсестра. – Особенно в такую погоду. И я не могу вас к ней впустить. Простите, но мне хорошо платят, чтобы я заботилась о ее безопасности.

Мы втроем переглядываемся. Я расстроена. И встревожена. И возбуждена. Но прежде всего мне хочется знать, кто там внутри. Всю нашу поездку я надеялась отыскать часть себя самой в этом городе, в этом штате – что-нибудь, чего никогда не находила в женщине, которая растила меня, или в мужчине, которого я называла отцом…

Джон, похоже, волнуется не меньше моего.

– В общем… – Медсестра вытаскивает из кармана телефон. – Я вынуждена просить вас удалиться. Или я вызову службу безопасности.

От отчаяния мое сердце грозит вырваться из груди.

И тут дверь со скрипом приоткрывается.

Медсестра оглядывается на звук.

– Это очень необычно, – бормочет она, от потрясения роняя руки, когда на крыльцо выходит женщина. – Она почти не бывает на улице. У вас посетители, Тоня!

От этого имени волоски у меня на шее встают дыбом.

– Господи Иисусе! – шепчет Дайан.

Женщине в дверях около сорока. Густые распущенные волосы падают ей на плечи. Она в толстом вязаном свитере, пижамных брюках и домашних тапочках.

Женщина стоит на крыльце, глядя на нас.

Раздается громкое «ох!» – это снова Дайан. Она прикрывает рот ладонью, уставившись на женщину на крыльце.

– Боже! – восклицает Джон рядом со мной. Он запускает пальцы в волосы, не сводя с женщины глаз.

– Это… это она? – шепотом спрашиваю я, боясь собственных слов.

Но когда присматриваюсь внимательней, необходимость в подтверждении отпадает. Сходство налицо. Если б я использовала одно из тех приложений, которые могут состарить фото на двадцать лет, то получилась бы она – женщина с темными седеющими волосами и мягкими чертами, которая медленно спускается по ступеням и идет к нам.

Медсестра приподнимает руки, выставив ладони вперед, словно готовясь поддержать ее, чтобы она не упала.

Мы еще не знаем, что с ней, понимает ли она, что происходит. Но мои глаза наполняются слезами.

– Боже мой, – опять выдыхает Джон,