Люблю, мама - Илиана Ксандер

и я, бросив на него взгляд, вижу, как его лицо застывает от шока.

Они не обманывали: я ее точная копия.

Ошибки быть не может: хотя женщина, которая меня растила, была похожа, разницу заметил бы любой, кто знал их достаточно хорошо.

Я чуть слышно всхлипываю. Мы никогда не встречались с этой женщиной, моей биологической матерью, но не потому я готова разразиться слезами.

Знаете, что такое настоящая жестокость? Отобрать у ни в чем не повинного человека его талант, его достижения, его любимых людей и двадцать один год держать взаперти!

Знаете, что хуже убийства? Похоронить кого-то заживо.

Взгляд женщины ненадолго останавливается на Дайан. Потом на Джоне.

Она идет медленно, неуверенно, дергаными шагами, как будто ноги ее не слушаются. Потом ее глаза фокусируются на мне, возвращая меня к страницам дневника и истории прекрасного разума, который разрушила невероятная жестокость.

Женщина останавливается, вглядываясь в мое лицо. Она прямо передо мной.

Тот же рост, что и у меня. То же телосложение. Те же черты. Ее руки, как плети, висят по бокам. От нее пахнет дымом очага и цветами. Ветер шевелит ее длинные волосы с проседью, которые – можно сказать с уверенностью – раньше были цвета воронова крыла. У нее сухие губы и бледная кожа. Морщинки в уголках глаз. Красота этой женщины увяла за годы одиночества и страданий, но одухотворенность никуда не делась.

Ее ни с кем невозможно спутать – смотря на нее, я словно заглядываю в свое будущее.

Мне кажется, весь мир остановился.

Ее глаза спокойные и какие-то пустые, взгляд скользит по моему лицу. Потом она слегка наклонят голову.

– Здравствуй, – говорю я еле слышным шепотом.

В груди у меня так тесно, что трудно дышать. Единственное, что заставляет меня улыбаться, – отсутствие в глазах этой женщины печали, горечи или безумия. Они спокойны, как океан.

Она медленно поднимает руку, словно это стоит ей больших усилий. Я слегка вздрагиваю, когда кончики ее пальцев дюйм за дюймом обводят контуры моего лица.

Прикосновение у нее теплое и легкое как перышко. Материнское. Хотя ей так и не дали почувствовать себя матерью.

На секунду мне кажется, что мое сердце сейчас разорвется. Скорее всего, эта женщина никогда не поймет по-настоящему, кто я такая. Это самые долгие секунды в моей жизни; от движений ее пальцев по моему лицу у меня заходится сердце. Я стою, замерев, боясь шевельнуться и отпугнуть ее.

Она опускает руку, и уголки ее губ изгибаются в бледном подобии улыбки. Глаза начинают стекленеть.

Она закрывается в себе? Нет! Прошу! Нет-нет-нет!

Но вдруг я вижу в ее глазах блеск и понимаю, что это слезы. Не может быть!

Сердце рвется у меня из груди. Глаза, как и у нее, наполняются слезами, грозящими вот-вот пролиться.

– Я Маккензи, – говорю дрожащим голосом и улыбаюсь ей.

И тут ее ласковый взгляд встречается с моим, глаза сияют добротой, а губы приоткрываются в первом слове.

Слове, которое я повторяла множество раз, читая ее дневники.

Сейчас она произносит его вслух, мягким шепотом, который кажется мне оглушительным:

– Цветочек…

64

Год спустя

– Давай быстрей! – кричит ЭйДжей из гостиной.

– Мне нужна помощь! – отзываюсь из кухни, пытаясь вытащить противень с запеченной брюссельской капустой из духовки.

Я слышу смех Джона и Дайан и, хотя едва не обжигаюсь противнем, не могу удержаться от улыбки.

Мы собираемся у Джона почти каждую неделю с тех пор, как отыскали маму год назад. Но это первый День благодарения, который мы встречаем вместе: я, ЭйДжей, Дайан и мама. Дайан называет нас «отряд справедливости».

Технически это ЭйДжей откопал информацию о прошлом моей мамы, включая адрес Дайан. Благодаря ему безумная цепь событий в прошлом году привела к нашему открытию. Но без помощи Дайан и Джона я никогда не докопалась бы до правды там, в Олд-Боу. Поэтому мы действительно команда.

Я ставлю противень на столешницу и, наклонившись, втягиваю носом аппетитный аромат. Слышу за спиной торопливые шаги.

– Тебе помочь? – ЭйДжей обнимает меня за талию и щекочет носом шею. – Ну давай, копуша…

– Я стараюсь. Перестань меня отвлекать, – бурчу я, хихикая, когда он меня целует.

– Я и не стал бы, не отвлекай ты меня, – шепчет ЭйДжей мне на ухо.

– Эй, следи за своими загребущими ручонками!

– Если и дальше продолжишь грубить, придется отвезти тебя в какую-нибудь глушь и там проучить. – Одна его рука пробирается мне под блузку.

Я хохочу и отбиваюсь от нее.

– Все ждут, – напоминаю ему.

Он чмокает меня в щеку и тянется к стопке чистых тарелок.

– Капусту положим сюда? – Берет одну из них.

– Ага.

Я наблюдаю за тем, как он строит из себя образцового ухажера, и не могу перестать улыбаться.

Мне очень повезло. Я повторяю ему это постоянно, и ЭйДжей раздувается от гордости. Но я и правда самая счастливая девушка в мире.

– Давай-давай-давай! Все заждались, – торопит он меня, подхватывая блюдо с капустой и бутылку газировки.

В этот День благодарения у меня целый стол людей, за которых я признательна мирозданию.

Джон – теперь он просто Джон, а не профессор Робертсон – что-то проверяет в телефоне.

Мама сидит рядом с ним. Она проходит долгосрочное лечение, и врачи говорят, что прежней она никогда не станет, даже наполовину. Мама почти не говорит, но я знаю, что она многое понимает и чувствует. Мне нравится, как она смотрит на меня – будто я весь ее мир.

Мама мягко улыбается нам, когда мы с ЭйДжеем входим в гостиную.

Дайан с прошлого года снимает квартиру у нас в городе – на это пришлось пойти из-за суда и шумихи в прессе. Она неоднократно давала свидетельские показания против Бена и Эвелин Каспер, а также Тони Шаффер, жившей под именем Элизабет Данн все это время.

– Только посмотрите на это, – говорит Джон, глядя в свой телефон. – Последний номер «Нью-Йорк пост».

Он протягивает мне телефон.

– Они называют это литературным мошенничеством века, – добавляет Джон.

Так оно и есть.

Когда мы нашли маму, мою настоящую маму, за дело взялось ФБР. Мы неделю провели в Олд-Боу: Джон, Дайан и я. ЭйДжей прилетел к нам сразу же. Как и детектив Хименес.

А потом наши жизни перевернулись. И это еще мягко сказано.

Дайан стала первой свидетельницей, подтвердившей кражу личности. Потом нашлись другие люди из приюта, узнавшие Тоню по ее давнишним фотографиям с отцом и опознавшие ее как Тоню Шаффер. Некоторые друзья отца по колледжу тоже дали показания насчет Тони и Лиззи. Профессора