Куда мы денем тело? - Кен Джаворовски

это, Дэн потянулся и стряхнул руку младшего с плеча старшего. Младший повернулся, поднес палец к лицу Дэна и прорычал:

– Еще раз меня тронешь…

– И что будет? – спросил Дэн.

– Будешь ковыряться в зубах сломанными пальцами.

Они уставились друг на друга.

– Я тебя видела в городе! – воскликнула женщина. – Так и выискиваешь, к кому прицепиться! Вместо того чтобы наводить порядок, сам нарушаешь!

Я сидел на заднем сиденье полицейской машины, в десяти футах от этой перебранки, окно было открыто. Вроде надо было что-то сказать, но я не знал что, да и вряд ли меня кто-нибудь услышал бы, потому что поднялся ор и посыпались обвинения.

– Сэр, – сказал Дэн, – перестаньте вмешиваться и позвольте мне делать мою работу.

– Какую работу? К старику приставать?

– Я хотел ему помочь, а вы вышли и толкнули меня. Это нападение на полицейского. Так что положите руки на машину.

– Не вздумай, Фредди! – крикнула женщина.

– Мэм, вам лучше помолчать, – сказал Дэн.

– Заткнись! – разъярилась она. – Вторгся на наш участок, толкнул моего тестя и…

– Идем, папа, – сказал молодой. И снова обнял отца. – Идем в дом.

Дэн посмотрел на меня. Лучше бы не смотрел. Он и так уже злился, что кто-то сомневается в его власти и не слушается его, а теперь он увидел, что все это происходит на глазах у кого-то еще – у меня. Тут он стал совсем непреклонным, наверное, ему надо было доказать, что главный тут он. Когда-то мне нравилось слово «непреклонный», но не сейчас. Еще мне не нравится слово «неизбежный», но, когда такой скверный человек, как Дэн, получает много власти, происходит неизбежное.

Дэн скинул руку мужчины с плеча старика. И хотел завести эту руку ему за спину, но младший вывернулся.

И тут пошло-поехало.

Женщина давай вопить на Дэна:

– Вали отсюда к черту! Дерьмо собачье!

А молодой круто развернулся, встал перед Дэном и выкрикнул:

– Ублюдок!

Он сжал руку в кулак и отвел назад, будто собирался ударить Дэна, а его отец сказал:

– Какого черта он делает?

Он тоже повернулся и шагнул к Дэну, и тогда Дэн отступил и крикнул:

– Стоять! Обоим! Не двигаться!

Но они продолжали двигаться.

И тогда Дэн опустил руку к боку.

И вытащил из кобуры пистолет.

И навел его на грудь младшего.

До этой минуты Дэн говорил не так, как обычно. Он говорил на полицейском языке, наверное, старался выглядеть более профессионально, как полицейские в телесериалах, которые на самом деле не полицейские, а актеры, играющие полицейских. Но как только в руках у Дэна оказался пистолет, он заговорил как обычно, и мне это совсем не понравилось.

– Только попробуй, козлина! – прорычал Дэн и направил пистолет прямо в лицо молодому. Потом быстро перевел его на лицо старика и добавил: – Ты тоже! Только попробуй!

Он двигал пистолетом туда-сюда между сыном и отцом.

Женщина кричала что-то бессвязное. Дэн оборвал ее:

– Заткнись, сука!

– Да ты что себе… – вскипел мужчина помоложе. Его рот слегка приоткрылся, морщины на лбу стали глубже – у человека бывает такое лицо, когда он не верит своим глазам, но это все-таки происходит.

– Руки на машину, я сказал! – завопил Дэн. Его рука, державшая пистолет, слегка дрожала.

Все замерло, только дрожали руки у Дэна, и в каком-то смысле это было страшнее, чем если бы развязалась полноценная драка. Все уставились на пистолет, и в этом было что-то вероломное, а это слово редко бывает хорошим.

Тут мне пришло в голову пойти и встать между мужчиной и Дэном. Если я это сделаю, Дэн стрелять не станет.

Я высунулся из окна, потянул за ручку дверцы снаружи. И вылез из машины.

Дэн так увлекся, что обо мне наверняка забыл. Когда я открыл дверь, он повернул голову и посмотрел на меня. В ту же секунду младший бросился вперед. Он резко взмахнул рукой и ударил по пистолету. Пистолет вылетел из руки Дэна.

Проплыл по воздуху.

И приземлился у моих ног.

Все повернулись ко мне.

Я не знал, как быть.

Но понял: они все разозлились, значит, отдавать им оружие не надо.

Я наклонился и поднял пистолет.

Лиз

Мы с Люком застыли на месте, когда хлопнула входная дверь.

Потом Люк потянулся ко мне через плечо и выхватил у меня из руки «Сидящую Свободу». И сунул монетку в рот.

Я дернулась в его сторону и успела увидеть, как ходит его кадык. Он сглотнул и проглотил монетку! Вместе с жесткой пластиковой упаковкой.

– Какого хрена?..

Люк молча убедился, что монетка опустилась и не выберется назад, наклонился ко мне и шепнул в ухо:

– Если поймают, ее у нас не найдут.

Пожалуй, это было логично. Но не хотелось думать о судне, которое понадобится завтра, чтобы получить монету обратно. Особенно учитывая, что Люк питался в основном жирным мясом и жареной картошкой.

– Эй? – раздался снизу женский голос. – Есть кто-нибудь?

Мы молчали. Женщина внизу вдруг запела. Господи, и что же она запела? «Детка, мы победили!»

– Иди за мечто-о-ой! – заливалась женщина. – Не так все плохо, как нам ка-а-ажется!

Я закатила глаза – к счастью, это было беззвучно, иначе нас бы тут же обнаружили.

Поначалу пение было ясным. Потом звук стал приглушенным. Кто-то снизу из гостиной перешел в столовую. А потом, видимо, в кухню.

– Кто это? – прошептал Люк.

– Не знаю, – сказала я. – Точно не Имоджен. Голос не ее.

Люк подошел к отцовскому столу и поднял тяжелый металлический кубок – приз за победу в боулинге, много лет назад, в составе команды дорожников. Люк перевернул кубок, и мраморное основание оказалось наверху. Это подобие молотка он покатал на ладони, прикидывая вес.

– Нет! – прошипела я сквозь зубы. – Поставь на место!

На лице Люка вспыхнуло выражение, какого я раньше не видела. Смесь злобы с ненавистью. Он прорычал:

– Заткни хлебало, Лиз.

– Зачем тебе эта штука?

– У меня условно-досрочное. Назад в тюрягу не хочу.

Я попыталась вырвать у него кубок. Люк поднял его высоко над головой.

– Не вздумай, блин, со мной шутить. А то и тебе мозги вышибу.

– Что значит «и тебе»? Люк, если ты кого-то стукнешь, я… буду кричать.

– Давай, кричи, – согласился он. – Враз раскрою тебе башку.

Говорят, что по-настоящему узнать человека можно только в трудную минуту. Что ж, эта трудная минута наступила, и Люк открылся мне с совершенно неизвестной стороны. До сих пор я считала его неудачником из низшей лиги, по большей части безвредным. Но теперь, когда нас загнали в угол, он ощетинился и стал изворотливым, как та самая крыса.

Пение стало громче.