Черные перья - Ребекка Нетли

– Обвинение серьезное. По-моему, будет лучше, если вы сами с ней поговорите. – Она мнется. – Хочу, чтобы вы знали, никто из нас ей не верит. Мисс Стоунхаус все любят, а Марша просто болтает.

Я вздыхаю. Вообще-то на сегодня с меня хватит.

– Спасибо, что сказала. Я поговорю с ней завтра.

14

Марша первая в моем списке, и после завтрака я, позвонив в колокольчик, зову ее.

Сразу видно: она понимает, что попала в переплет.

– Марша, судя по всему, ты распространяешь какие-то сведения про мисс Стоунхаус.

Щеки ее краснеют.

– Пожалуйста, повтори.

Она медлит.

– Я просто повторила то, что мне рассказывала мать.

– Понятно, прислуга всегда не прочь посплетничать о хозяевах, но, по-моему, там что-то серьезное.

– Моя мать была горничной Аннабел Стоунхаус, матери мисс Стоунхаус, она обмывала ее после пожара. – Марша с трудом сглатывает. – И она говорила, на ней были синяки.

– Какие синяки?

– Она говорила, страшные.

– Ты хочешь сказать, миссис Стоунхаус упала и ушиблась?

– Она говорила, это не от падения.

– Лучше ты повторишь мне слово в слово, что говорила тебе мать, Марша.

Та краснеет еще сильнее.

– Она говорила, это ее дочь… мисс Стоунхаус.

– На каком основании она так решила?

– Видела.

– Видела, как мисс Стоунхаус избивала миссис Стоунхаус перед смертью?

– Не прямо перед смертью, а долгие годы. Она говорила, мисс Стоунхаус часто злилась на мать, щипала ее, кусала.

Я с сочувствием думаю об Айрис, несчастной, заброшенной девочке. Может, она и давала волю эмоциям, но я не могу себе представить, чтобы она причинила матери серьезный вред, если вообще когда-нибудь ударила.

– Она была ребенком, Марша. Если иногда и щипала мать, то уже давно вышла из того возраста. А кроме того, это слишком личное, чтобы сплетничать по всему дому.

Губы у Марши дрожат.

– Значит, вот в чем дело. Что-нибудь еще? Лучше все рассказать сейчас, Марша.

– Через несколько дней после смерти Аннабел Стоунхаус ее нужно было переодеть. Ждали фотографа, сделать последний снимок.

– Так.

– И, раздев ее, мать обнаружила на шее синяки.

– После смерти цвет тела меняется. Она не могла ошибиться?

– Она говорила, это были ужасные кровоподтеки. Она решила, миссис Стоунхаус убили, а потом подожгли дом, чтобы скрыть следы.

Я в недоумении качаю головой.

– Если синяки правда были такие ужасные, почему твоя мать никому их не показала? Ничего никому не сказала?

– Я думаю, семья хотела, чтобы миссис Стоунхаус обрела покой.

– Но ты же знаешь, что мисс Стоунхаус не исполнилось и тринадцати, когда умерла ее мать, а чтобы убить человека описанным тобой способом, требуется немалая сила. Девочка ее возраста не могла такого сделать. – Я говорю ледяным тоном. – Чудовищное обвинение, и я поражена, как твоя мать позволила тебе работать здесь, считая, что одна из хозяек дома способна на убийство.

Марша молчит.

– Если бы ты была моей дочерью, я не стала бы подвергать тебя опасности. Не верю ни одному твоему слову.

Марша начинает плакать.

– Марша, – несколько смягчаюсь я, – такие тяжкие обвинения нельзя предъявлять бездоказательно. Если слухи распространятся, репутации мисс Стоунхаус будет нанесен тяжелый удар.

– Простите, – рыдает служанка.

– Ты боишься мисс Стоунхаус?

Она качает головой.

– Она кажется тебе человеком, который может убить?

Марша опять качает головой.

– Ступай и вытри слезы. Меньше всего я хочу, чтобы твои разговоры дошли до мисс Стоунхаус. Ты можешь представить себе, как она будет переживать?

– Вы меня уволите?

– Пока не знаю. Пожалуйста, позови ко мне миссис Норт.

Марша кивает, утирает нос и торопливо уходит.

Я сажусь, откидываю голову и закрываю глаза. Вспышки Айрис, конечно, не могли привести ни к чьей смерти, и все же от того, что я услышала, становится не по себе. Вспоминаю рассказ миссис Норт о неестественно сильной привязанности девочки, которую постоянно отталкивали.

Приходит миссис Норт.

– Я узнала кое-что необычайно тревожное об Аннабел Стоунхаус, – говорю я.

– Что именно? – В глазах миссис Норт неподдельный интерес.

– Мне сказали, на теле покойной видели сильные повреждения. Поговаривают, она была убита до пожара и убила ее Айрис.

– Кто вам такое сказал? – резко спрашивает она и тут же краснеет от своей резкости.

– Марша.

– Ах, эта… Я хорошо знала ее мать. Сколько помню, та тоже была болтушкой. Мистер Стоунхаус будет в бешенстве, узнав об этом.

– Я, разумеется, не поверила, но хотела бы знать, что тогда случилось. Вы же были в доме.

– Прошло столько времени. – Миссис Норт, задумавшись, какое-то время молчит. – Да, Аннабел Стоунхаус часто ходила с синяками, но Марша наверняка не сказала вам, что в последние годы из-за рака у нее изменился цвет кожи. Уверяю вас, никто никого не бил. – От негодования она шумно дышит. – Бедная Айрис. Как будто ее репутация и без того не страдает. Как будто она могла кому-то причинить вред, тем более матери, которую обожала.

– Но вы же говорили, у нее бывали сильные припадки.

– А у кого их не бывает? О, как это несправедливо! – Бывшая няня Айрис чуть не топает ногами.

– Да, конечно, – говорю я.

Миссис Норт шумно дышит, и румянец отступает.

– Простите, если мой ответ показался вам резким. Мне всегда приходилось бороться за мисс Стоунхаус.

– Мне сказали, кровоподтеки видели и на шее Аннабел Стоунхаус.

– Да, у нее часто были синяки на шее. И знаете почему?

Я качаю головой.

– В свое время миссис Стоунхаус уделяла много внимания своей внешности. Когда требовалось, я помогала ей одеваться и нередко видела гематомы на ребрах от тесного корсета и на шее от ее любимых высоких воротников. Они ей не мешали, думаю, она просто не обращала на них внимания.

Я вконец измучена.

– Спасибо.

– Тогда я поговорю с Маршей и миссис Форд. Вопрос нужно решить немедленно, прислуга должна убедиться, что все это чудовищная неправда. Боюсь, мы не можем оставить девушку. Такой человек, глядишь, скоро всех нас обвинит в воровстве, объявит жуликами, да еще растрезвонит на весь свет.

– Согласна.

– Мне страшно подумать, что сказала бы мисс Стоунхаус, услышав эти ужасные, ужасные слухи. Пожалуйста, простите мою эмоциональность. Надеюсь, я не позволила себе никакой неосторожности.

– То, как вы защищаете Айрис, достойно восхищения. Я бы многое дала за такую преданность.

Лицо миссис Норт смягчается, и она хлопает меня по руке.

– Полагаю, вы знаете, что мы все за вас горой. Ну, довольно об этом. – И, наклонив голову набок, она тяжело вздыхает. – Меня не перестает изумлять, сколько драм может разыграться в доме, где так мало людей. Что ни день, то одно то другое.

После ее ухода я поворачиваюсь к окну, и тут до меня доходит.